Читать книгу - "Чужое лицо 2 - Владимир Георгиевич Босин"

Мокрый перрон, низкое серое небо. Пар от только что остановившегося состава смешивается с холодным воздухом. Сам паровоз видно лишь частично на заднем фоне, он не будет перетягивать внимание. Главная композиционная линия идёт по диагонали друг к другу. Слева стоит демобилизованный солдат. Лет двадцать семь — тридцать. Потёртая шинель, вещмешок через плечо, сапоги в дорожной грязи. На груди две солдатские награды. И вот он увидел её. И остановился. Вещмешок начинает сползать с плеча, но он этого не замечает. Одна рука чуть приподнялась — словно он хотел махнуть, но движение не получилось.

По другую сторона она.

Молодая женщина лет двадцати пяти. Простое пальто, берет на голове. Рядом прижался к ноге мальчик четырёх лет. Она тоже увидела и остановилась.

Так я их и изображу, будто поймав это мгновение. Между ними метров двенадцать. И четыре года разлуки и ожидания. Он уходил на фронт совсем молоденьким парнишкой, она осталась в его памяти юной девушкой.

Теперь перед нею мужчина с осунувшимся лицом и ранней сединой.

Они узнали друг друга, но всё ещё не могут в это поверить.

А вот мальчик отца узнать не может, он смотрит на военного серьёзно и настороженно.

К сожалению, Никитский поручил мне большое полотно и сложновато будет успеть к выставке.

— Андрей Андреевич, Вы же сами настояли увеличить холст, чтобы получить больше пространства.

— Лёша, оставь эти вопросы мне. На носу майские праздники и такая картина будет очень востребованна. Нельзя всегда рисовать что хочется.

— Да я это понимаю, но не переезжать же жить сюда в мастерскую.

— Щербакова!

Наши отношения с девушкой остаются сложными. После знаменательной и откровенной встречи мы оба словно разучились общаться нормально. Ничего такого вроде не произошло, правда недосказанность мешает мне улыбнуться ей. Хотя каждое утро мы исправно здороваемся.

— Привет.

— Доброе утро.

И всё. Раньше она могла подойти, заглянуть через плечо, отобрать кисть и заявив, что я опять намесил «грязи», усесться рядом на подоконник и болтать ни о чём.

Сейчас между нами встала та женщина в вечернем платье — тонкая и незнакомая, с гладким тёмным каре и огромными глазами, которые лишь на мгновение встретились с моими и испуганно ушли в сторону.

Самое паршивое — что ни вернуть прежнюю Лену, ни те беззаботные отношения невозможно. А что делать с нею новой — я не знаю.

Лена работала у дальнего окна. Услышав свою фамилию, она вопросительно подняла голову, — звали, Андрей Андреевич?

— Звал, будешь помогать Соколову.

Та стрельнула глазами в мою сторону.

— Почему я?

— Потому что холст большой, а времени нет. Он один со своей манерой до ишачьей Пасхи провозится. Будет расписывать в деталях грузчика в хвосте состава. Возьмёшь на себя второй план.

Лена не спорит, да этот и глупо с нашим авторитарным шефом.

— Весь?

— Не наглей. Главные фигуры его. Руки, лица — не трогать. Свет тоже. А вот станция, вагон и массовка, дальние фигуры — поможешь. Подмалёвки, где автор скажет. Короче разберётесь, опыт совместной работы у вас есть.

Так мы остались перед эскизом вдвоём. И невольно начали общаться.

— Привыкай Соколов. Теперь нас опять двое.

Поначалу было нелегко — находится рядом, касаться плечами и руками, спорить о цвете и меняться кистями.

Это случилось недели через две. Мастерская опустела, народ рассосался. Лена вроде как уже оделась и подошла ко мне сзади. Не помню, я что-то пошутил, она легко толкнула меня плечом и рассмеялась. Звонко и заразительно, как делала это прежде. Это заставило меня выпрямиться и наши лица оказались рядом. Улыбка ещё осталась на её губах, но смех исчез. В бездонных омутах глаз мелькнули одновременно страх, растерянность и нечто почти неуловимое.

Я замер только на мгновение, потом почти невесомо поцеловал её в губы.

Этот робкий поцелуй словно сорвал последнюю преграду. Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга, будто оба испугались того, что сейчас произойдёт. А потом уже не осталось ни сомнений, ни осторожности.

Лена всхлипнула и прижалась ко мне всем телом. Дальнейшее не требовало слов — торопливо, жадно, с каким-то безумным ощущением слишком долго сдерживаемого чувства. Одежда полетела на пол, к испачканным краской тряпкам. Мы то смеялись от собственной неловкости, то снова целовались, забывая обо всё вокруг. А потом была близость — отчаянная и удивительно естественная, словно именно к этой минуте нас и вели последние недели. И когда всё стихло, мы ещё долго не размыкали объятий, уже понимая, что прежних отношений не будет.

Проводив Лену, я уже в тесноте добрался до общежития. Настроение было совсем неподходящим для неприятностей. Я всё ещё ощущал вкус её губ и вспоминая обрывки нашего разговора невольно улыбнулся.

Поэтому на серую «Волну», стоявшую у здания, я вовсе не обратил внимания. Но пришлось, когда одновременно открылись обе задние двери и мне преградили дорогу.

— Алексей Соколов? Добрый вечер. — И он достал из внутреннего кармана удостоверение красного цвета. Я лишь успел заметить фотографию, большой герб и несколько строчек мелкого текста.

На внешней стороне вытеснены золотом буквы — КГБ СССР.

Вот теперь у меня внутри всё оборвалось. Об этой конторе я слышал только плохое.

— Старший лейтенант Карпов, — вежливо представился первый, — Вы не могли бы проехать с нами.

— Прямо сейчас?

— Желательно, буквально пара вопросов.

Уже в машине я мучительно рассуждал: что они знают обо мне? Явно мы с Полиповым засветились, встречаясь неоднократно. Слить меня он не должен по идее. Ему и его группке авантюристов это не нужно. Тогда следует попытаться расслабиться и вести себя естественно.

Хотя естественно — это как? Кричать и биться в истерике. Или спокойно, даже меланхолично плыть по течении.

— А Вы можете хоть намекнуть, в связи с чем я понадобился?

— Не переживайте, скоро Вам всё объяснят.

Когда меня провели внутрь трёхэтажного мрачного здания, вежливость моих сопровождающих приняла другой оттенок.

— Ремень.

— Простите, что?

— Ремень снимите пожалуйста, так положено. Шнурки тоже.

У меня забрали всё, ключи, деньги и часы. И определили в небольшую комнату с решёткой на окне. Из удобств лишь панцирная койка, прикрученная к полу. И тусклая лампочка под потолком, забранная металлической сеткой.

Первый час я ждал, что за мной придут побеседовать. Потом понял, что уже ночь и нужно попытаться уснуть.

Тонкий и жёсткий матрас пах чем-то казённым — пылью, старой тканью и дезинфекцией. А подушка была не многим толще сложенного вдвое полотенца. Уснуть я, конечно, не смог. Всю ночь передо мной крутилось лицо Полипова и умирающего старца в палате кремлёвской больницы.

Немного облегчило общение с Доком, тот отчитался, что терапевтический комплекс успешно развернулся, пациент значительно лучше себя чувствует и даже самостоятельно встал. Хоть тут не налажал.

Под утро я всё-таки провалился в