Читать книгу - ""Фантастика 2026-212". Компиляция. Книги 1-25 - Владимир Матвеев"

его кожу, но и только. Скорее инстинктивно, нежели специально, Филип оттолкнул маму от себя, не рассчитав силу. Мама попятилась, неловко подвернула ногу и упала. Окажись позади нее пустое пространство или стеллаж, все обошлось бы, но…

Сзади был стол, и мама, падая, ударилась виском об угол.

Упала и замерла, не шевелясь больше.

— Госпожа Лазич? — позвал Богдан.

Катарина стояла, вытаращив глаза, прижимая ладони к щекам. Я замычал от ужаса, меня словно скрутило дугой, а Филип, подскочив, выбил зажигалку у меня из руки.

Хотел, наверное, забрать себе, но снова не рассчитал свою силу, с которой бил, и мою, сжимающую ладонь, поэтому зажигалка отлетела куда-то, а проследить, куда, Филип, не успел, потому что на него налетел Боб.

Богдан и Катарина стояли чуть поодаль. Богдан растерялся, вид у него был, как у человека, который только что проснулся и никак не сообразит, что происходит. Он сделал неловкое движение к двери (может, хотел выскочить, позвать охрану), но мгновенно передумал и, желая помочь брату, подскочил к дерущимся Филипу и Бобу, которые повалились на пол, сцепившись, сопя и рыча, как звери.

— Увози мальчишку, — крикнул он Катарине через плечо, — потом решим, что…

Бегич не смотрел на Катарину, поэтому не заметил, что она, метнувшись к столу, схватила тяжелую лампу с абажуром и, не раздумывая, обрушила ее на голову Богдана.

Тот рухнул мешком, не издав ни звука. Катарина выронила лампу и ошеломленно смотрела на него: наверное, ей впервые довелось ударить человека. К тому же почти жениха. Абажур разбился, разлетелся на осколки.

Рассказываю об этом дольше, чем все происходило. В действительности события не заняли и минуты. И, по большому счету, мне ни до кого не было дела, даже про сатану окаянного с его договором я позабыл. Смотрел лишь на маму, на то, как подогнута под тело ее рука, под каким углом вывернута шея, и чувствовал: внутри меня рвется, ломается, обрывается.

Это как если бы вы стояли на твердом полу, а он неожиданно исчез, вы повисли в воздухе и вот-вот рухнете в пропасть. Или пили воду, а в стакане оказалась соляная кислота.

Или проще: вот вы были, дышали, думали — и вот вас нет.

— Мама! — закричал я что есть мочи, но не услышал своего крика.

Меня сжало со всех сторон, а в следующий миг я стоял возле кресла, на котором сидел. Смотрел сам на себя — вялого, с закатившимися глазами, повисшими руками, запрокинутой головой.

На этот раз мне не понадобилось оказаться при смерти, чтобы выскочить из тела. «Способности будут развиваться», — сказал недавно Богдан. Но сейчас дело было не в развитии, а в том, что возле черты оказалась мама.

В архивной комнате господствовал хаос: Катарина, Боб, Богдан и Филип — каждый вел свою битву. Но на какое-то время все замерли, будто на стоп-кадре, не шевелились.

Мое тело лежало в инвалидном кресле, мамино — возле стола.

Сама она стояла рядом со мной.

— Мама! Мама, почему ты…

— Какой у тебя красивый голос, — сказала мама. — Как здорово слышать его.

Она больше не выглядела изможденной, слабой, больной. Передо мной была молодая, цветущая, красивая женщина. Все верно: болезнь точит тело, но не дух. Мама подошла ко мне, нежно коснулась лба, провела рукой по волосам.

— Нам нужно попрощаться, Давид, — произнесла она. — Ты понимаешь, что случилось.

— Нет-нет! Не хочу! — Я затряс головой, сжимая кулаки. — Поганый убийца!

— Это все равно скоро случилось бы, ты знаешь. Мне оставались считаные месяцы, Филип даже оказал услугу, позволив уйти без страданий, мучений.

Отомстить гаду! Разорвать его на куски! Я мог думать только об этом, не было на свете кары, которую я не желал бы обрушить на голову Филипа.

— Это случайность, Давид. Каким бы он ни был, убивать меня Филип не собирался. В любом случае, он будет наказан за свои деяния, но ты не должен тратить ни дня своей жизни, чтобы мстить или добиваться человеческого правосудия. Договорились?

— Мама, какой «моей жизни»? О чем ты?

— Я сделала все, что должна была, ты ни в чем не будешь нуждаться. Ухожу спокойно и хочу знать, что ты будешь жить дальше.

— Не смогу… Как я буду без тебя…

Понимаю, как эгоистично звучит. Я думал, говорил о себе, только о себе.

— Сможешь. Ты сильный. Очень сильный. Настолько сильный, чтобы разрушить это место.

Я не хотел слушать, и поэтому снова стал твердить, что не могу остаться один, без нее, что мне не нужна эта жизнь — тяжелая, беспросветная, черная.

— Сейчас мы оба свободны, почему не уйти вместе?

Мама взяла меня за руки.

— Послушай меня. Я не смогу уйти. Если ты сейчас захочешь последовать за мной, мы все равно окажемся по разные стороны. Договор не был расторгнут, «Бриллиантовый берег» меня не отпустит. Я буду блуждать здесь, как и остальные неприкаянные души, а в любой момент, когда пожелает, дьявол заберет меня в ад. Ты же не хочешь этого? Не допустишь?

Разве я мог отступить? Бросить маму здесь прислужницей нечистого? Простой способ оставить все, как есть, и пусть эти люди сами разбираются, не годился. Маму я не предам ни за что.

— Не только меня, — сказала мама в ответ на мои мысли.

Она смотрела на Боба и Катарину. Время все еще было замершим, стрелки окаменели, секунды остановились, давая нам возможность поговорить. Впервые в жизни поговорить, как разговаривают все люди.

— Боб всегда будет за тебя горой. Он настоящий человек. Правильный, добрый, честный. Нам с тобой повезло его встретить. И Катарина не подвела…

Мама оборвала себя на полуслове, обняла меня, прошептала:

— Время пришло. Чувствуешь? Сейчас ты вернешься, мы расстанемся. Но ты же знаешь, это не навсегда!

В этом пласте реальности я мог свободно говорить, но… Слова не шли, застревали в горле, непролитые слезы распухали огромным комом.

— Знаю, ты не злишься, что я решила за нас обоих. Ведь не злишься? — Я помотал головой. — Лукавый прельщает, но лишь глупцы ему верят. Он не может даровать здоровье, любовь, благо, от него не может исходить добро. За ним стоит лишь тьма, его подарки отравлены, а обещания ядовиты. Преподнесенное им временно, а расплата за дары будет длиться вечно.

Понимал ли я? Конечно. Но не стану врать: слушая Богдана и Филипа, представлял, как встану на ноги, подчиню себе свое тело, а вместе с ним — мир.

Кто-то из братьев сказал, что во мне есть ярость, но это не так. Во мне живут отчаяние и тягучее чувство безысходной тоски, и это настолько сильные чувства, что я мог бы, как говорит мама, прельстится.