Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

— Я не видел.

— Так точно.

— Характеристику ты читал?

— Читал.

Карасёв развернул второй лист.

— «К отрыву от подразделения не склонен». Кто писал?

— Майор в резерве.

— Хорошо писал. Меня забирают на батальон. Рота — тебе. Приказ будет к вечеру.

— Взвод бы мне, — сказал я.

— Взвод твой всё это время держал Яценко. И пусть держит, пока не пришлют офицера. А роту некому. — Он помолчал. — Вот и не отрывайся.

Я вышел из землянки и постоял под соснами. В феврале сорок третьего, когда рота уходила к Карасёву, я был младшим сержантом и об этом не думал. Теперь она уходила от него ко мне.

Старшину роты Карасёв забрал с собой в батальон.

Вечером того же дня приказ зачитали перед строем, и Синицын получил старшинские погоны, повозку, серую кобылу по имени Ласточка и каптёрку — ящик с висячим замком. Ящик с патронами для обреза переехал со спины Круглова на повозку. Круглов весь вечер поводил плечами, как человек, у которого отняли привычную тяжесть.

Утром Синицын пошёл к полковому интенданту. Вернулся он к обеду. За ним ехала Ласточка с полной повозкой: портянки, мыло, две пары сапог, бязь, банка ружейного масла для Фомичёва и мешок махорки.

— Как? — спросил Грачёв.

— Он мне говорит: по норме, — сказал Синицын. — Я ему говорю: по норме — это сколько положено. А по-честному — это сколько есть. Он говорит: откуда ты знаешь, сколько есть. Я ему показал.

— Что показал?

— Его же ведомость. С его же ошибкой. На двадцать пар портянок.

Он сел на повозку, открыл «Учотъ» и начал разносить. Таким довольным я не видел его со Сталинграда.

Восемнадцатого июля в пять тридцать началась артподготовка. Сосняк качало. С веток сыпалась хвоя и ложилась на каски, как снег.

В шесть пошли разведывательные отряды. Мы — следом. Немецкую оборону западнее Ковеля проломили к полудню. На второй траншее роту накрыло миномётами. Санинструктора убило у входа в блиндаж. Его сумку подобрал Круглов и нёс до вечера, пока не пришла повозка из санроты.

Двадцатого вышли к Западному Бугу.

Река была неширокая, с ивняком по берегам и мелями цвета ржавчины. Бартош посмотрел на воду минуту и сказал:

— Здесь по колено. Там — с головой. Идём здесь.

Пошли там, где он сказал. Воды было по колено.

На том берегу немцы держались час. Их сбили танками. Сапёры навели через протоку пешеходный мостик в две доски, и к нему от брода потекло батальонное пополнение. Человек сорок, все в новых гимнастёрках, с новыми скатками. У мостика они сбились в кучу. Мостик был узкий, по нему шли по одному, а остальные стояли и ждали.

С того берега, из-за дамбы, ударил пулемёт. Пули прошли над кучей, срезали ветки ивы. Куча присела и стала ещё плотнее.

Я открыл рот, чтобы крикнуть. Меня опередили.

— Не стойте в дверях! — Голос был женский, звонкий, с профессиональной хрипотцой. — Проходим, граждане! В середину проходим, не задерживаемся! На площадке не стоим!

Из кучи вынырнула невысокая девушка с санитарной сумкой через плечо. Она расталкивала новичков локтями и ладонью, как пассажиров в утренний час.

— Ты — туда! Ты — за ним! Мостик для прохода, а не для стояния!

Куча распалась. Новички побежали — кто через мостик, кто вброд рядом. Через минуту у мостика не было никого. Пулемёт на дамбе бил в пустое место, пока его не накрыли миномётами.

Девушка выбралась на наш берег последней, подошла ко мне и козырнула.

— Санинструктор Вострикова, Зинаида. Направлена к вам. Товарищ лейтенант, у вас тут раненые есть?

— Двое.

— Где?

Я показал. Она пошла туда, не дожидаясь дальнейших распоряжений.

— Откуда она такая? — спросил Митька.

— Из Саратова, — сказал Синицын, который уже успел заглянуть в её бумаги. — Кондуктор трамвая.

«В дверях не стоять» был мой пункт, без номера. Я вбивал его в людей полтора года. Она прокричала его один раз, и её послушались быстрее.

Вечером у костра я спросил, почему она не осталась на трамвае.

— Водителем хотела, — сказала Вострикова. — Не взяли. Говорят — баба, кондуктором стой. А я на трамвае с восьми лет. Отец водил, я рядом на подножке. — Она завязала бинт на чужом предплечье и откусила кончик. — После войны возьмут. Им деваться будет некуда.

На другой день за Бугом наша авиация разбила на дороге немецкий обоз. Мы шли мимо. Повозки лежали в кювете, лошади — тут же. Из одного фургона высыпались ящики с консервами — португальские сардины, плавленый сыр в банках, мясо в собственном соку. В другом были офицерские чемоданы. В третьем — седло.

Жумабаев остановился у седла, как вкопанный.

Он поднял его, понюхал кожу, провёл ногтем по шву.

— Хорошая кожа, — сказал он. — Офицерская. Лошадь хорошая была.

— Тебе зачем седло, ты в пехоте, — сказал Чумак.

Жумабаев не ответил. Он закинул седло на повозку Синицына и сел рядом.

К вечеру из седла получилась кобура. Длинная, по бедру, с клапаном на пряжке и ремешком внизу, чтобы обвязать ногу. Жумабаев отдал её мне молча.

Я надел. Вложил обрез. Попробовал вынуть — обрез вышел одним движением, как будто его из кобуры выталкивали.

Ротный с обрезом на бедре вместо ТТ — силуэт был новый. Харитонов посмотрел на меня, на кобуру, снова на меня.

— Как в кино, — сказал он.

— Не начинай.

— Я же ещё ничего…

— Вот и не начинай.

Жумабаев подтянул ремешок у колена и отошёл. На седле осталась половина кожи. Он сложил её в вещмешок, к прицелу от сорокапятки.

Польша начиналась с крестов у дорог. Деревянные, под маленькими двускатными крышами, с венками из полевых цветов. Потом пошли хутора, белёные хаты под соломой, аисты на колесе над крышей. Мужики снимали шапки и говорили: «Пане поручнику».

— Это я, что ли? — спросил я Грачёва.

— Вы, товарищ лейтенант. Поручник — лейтенант.

— А ты по-польски знаешь?

— Только это слово. А так — по-немецки.

Немецкий не помогал. В первой же деревне Грачёв спросил у старухи про колодец. Старуха поджала губы и сделала вид, что глухая.

— Здесь по-немецки отвечать не будут, — сказал Грачёв. — Насмотрелись.

Мамедов отодвинул его плечом.

— Дзень добры, — сказал он старухе.

Старуха подняла глаза.