Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Он погасил её пальцами и сказал так тихо, что я едва услышал:

— Шагов шестьдесят штрека. Шестеро. Сидеть тихо — до вечера хватит. Работать — до обеда.

— А потом?

— А потом как в бане, когда парильщик угорел. Сначала голова болит. Потом все добрые становятся. Потом спят. Потом не просыпаются.

— Кому говорить?

Кабаков подумал.

— Тебе я сказал. Остапчуку скажу: он копать будет, ему надо знать. Остальным — нет. Митьке — точно нет. Он время считает. Пусть считает время, а не воздух.

— Лампу?

— Лампу гаси. Лампа воздух не ест, она электрическая. Но при лампе люди разговаривают. А в темноте молчат. Молчат — дышат реже.

Остапчук погасил лампу.

Темнота была полная. Из-за завала, по рельсу, шёл скрежет кайла. Ровно, без остановки. Харитонов лежал щекой на рельсе и шевелил губами.

— Ты чего? — спросил Митька.

— Считаю.

— Чего?

— Удары. Сто сорок. Сто сорок один. — Харитонов помолчал. — Если по удару — горсть, то…

— То не считай, — сказал Кабаков.

Харитонов перестал считать вслух. Губы, я был уверен, шевелились по-прежнему.

Круглов сидел на шпале там, где держал крепь, и молчал. Он не сказал ни слова с той минуты, как Остапчук забил клин. Я сел рядом. Плечом почувствовал: его трясёт. Я ничего не сказал. Он тоже.

Кабаков рассказывал Митьке про баню. Негромко, ровным голосом, как рассказывают ребёнку на ночь. Про то, как до войны у них в бане прорвало котёл, и пар ушёл в мужское отделение, а холодная вода в женское, и как заведующий три дня писал объяснительную, чем пар отличается от холодной воды.

— А чем? — спросил Митька.

— Вот и он не знал, — сказал Кабаков. — Потому и три дня.

— Десять, — сказал Митька через какое-то время.

— Чего?

— Десять часов.

Голова у меня болела. Тупо, над глазами, как после бессонной ночи. Кабаков встал, чиркнул спичкой у забоя, посмотрел на пламя. Пламя было ниже, чем час назад. Ненамного. Кабаков погасил его, сел и продолжил рассказывать про объяснительную.

Сначала пришла вода.

Я её услышал вскоре после этого. Не сзади, не от завала. Спереди. Из-за забоя.

Я подошёл к стене руды и прижал к ней ухо. Холодная. Мокрая. За ней — далеко, глухо — плеск. Будто в пустой бочке переливают воду.

— Остапчук.

Остапчук приложил ухо рядом со мной.

— Вода, — сказал он. — За целиком. Там старая выработка. Параллельная. Целик метра три. Может, меньше. Там вода стоит.

— Откуда?

— Снизу. С гезенка.

Значит, Бартош был прав и тут. Вода ушла в старые выработки и пошла вверх по гезенку. По той дороге, которой старик собирался уходить.

Я хотел отойти от стены. Не отошёл.

За целиком, за плеском, стукнуло. Железо в камень. Глухо, коротко. Пауза. Ещё раз.

— Кайло, — сказал Остапчук совсем тихо. — Не наш. Наши так не бьют. Наши бьют сбоку, с оттяжкой. Этот бьёт сверху вниз, ровно. Немецкая школа.

Стук. Пауза. Стук.

Пауза стала длиннее.

Тишина.

Он слушал. С той стороны. Прижав к руде ухо. Как я.

Я не двигался. Остапчук не двигался. Сзади, у завала, Кабаков держал за плечо Харитонова: тот поднял лопату, чтобы стукнуть Дурову, и замер с поднятой лопатой.

Тишина длилась долго. Потом за целиком снова стукнуло. Сверху вниз. Ровно.

Он не услышал нас. Или услышал и решил, что всё равно.

Я вёл ухом по стене. Медленно. Шаг влево. Стук. Ещё полшага. Стук громче. Ещё полшага — тише. Назад.

Здесь.

Я отнял ухо и показал Остапчуку рукой: здесь. На уровне груди. Потом показал полметра правее и ниже: а ты — тут.

Остапчук понял. Он лёг на бок, у самой стены, как ложился в ячейке на плацдарме. Подтянул колени. Взял лопату коротко, у самого лотка.

И начал рубить руду. Снизу, под корку, короткими ударами. Почти беззвучно: лопата не звенела, она входила.

Он копал не навстречу немцу. Он копал рядом. Чтобы, когда тот пробьёт, дыра открылась сбоку от меня. В метре.

Кабаков, Митька и Харитонов отошли назад, к Круглову, за поворот крепи. Я встал у стены, слева от того места, где стучал немец. В метре. Взвёл оба курка.

Он пробил раньше, чем я рассчитывал.

Порода хрустнула под ухом. Потом сразу, как прорвало плотину, из стены рядом со мной ударила вода. Струёй, толщиной в руку, мне на сапоги. Холодная. Потом ещё. Дыра расширялась сама: вода размывала её изнутри. Через дыру прошёл свет. Жёлтый, тусклый, прикрытый.

Вода пошла по почве штрека, к завалу, по щиколотку.

Сквозь дыру, в свете, показались руки. Две руки отгребали руду. Быстро. Потом показались плечи. Каска. Чужое лицо, молодое, с оскаленными зубами. Унтер-офицер. В правой руке пистолет. Он лез в дыру головой вперёд, и я даже удивился такой наглости.

Он увидел меня. Повернул пистолет.

Левый глаз я закрыл еще до этого.

Правый ствол.

Вспышка заполнила штрек. Звук ушёл. Унтер-офицера отбросило назад, в дыру, в воду.

Ладонь легла мне на плечо. Тяжёлая, широкая. Кабаков. Раз.

Я открыл левый глаз. Отступил на шаг от дыры. Левый ствол держал на ней.

Два.

Свет за дырой не погас. Его поставили. Кто-то поставил лампу на край пролома с той стороны, и она светила к нам. Открыто. Без полы.

Три.

Потом в свете появились руки. Пустые. Подняты ладонями ко мне.

Четыре. Пять.

Потом лицо. Седые усы, щёткой. Каска. Глаза — светлые, водянистые, спокойные. Он смотрел на меня, на обрез, на мой левый закрытый глаз. Губы шевелились. Я не слышал.

Шесть. Семь.

Он вылез из дыры сам — медленно, солидно. Встал в воду, по щиколотку, в метре от меня. Держал руки у плеч. Не пригибался.

Восемь. Девять.

За ним из дыры вылез второй. Молодой. Ефрейтор. Этот трясся, руки держал высоко, выше головы.

Десять. Одиннадцать.

Звук вернулся — плеском воды и голосом. Старик говорил ровно, не громко:

— … нихт шиссен. Вир гебен ауф. Энде.

Мы сдаёмся. Конец.

Он посмотрел вниз, на воду у своих сапог. Вода шла из дыры уже слабее.

— Дас вассер, — сказал он и коротко кивнул на неё.

Как кивают на соперника, который сделал хороший ход.

Я переломил обрез, выбросил гильзу, вложил патрон из кармана. В кармане остался один.

В эту минуту сзади, за поворотом крепи, у завала, загремело. Посыпались камни. Потом в завале открылась