Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Синицын снова подошёл к стойке у водосборника. Посмотрел на свою черту. Вода стояла ниже неё. На два пальца.

Синицын провёл новую черту. Под старой. Рядом поставил: «2».

Постоял. Посмотрел на обе черты.

Потом взял «Учотъ» и записал под предыдущей строкой: «Убыло».

Подумал и дописал: «Основание — Фомичёв».

Глава 15

— Старая штольня, — переводил Грачёв. — В балку за посёлком. Туда он шёл. Через старые выработки, вниз, по гезенку, и по трёхсот десятому — к штольне.

Пленный сидел у мотора первого насоса. Мотор гудел. Пленный говорил, глядя на воду под решёткой, и время от времени вытирал нос рукавом.

— Ещё, — сказал Грачёв. — В старых выработках, на двести сороковом, — склад взрывчатки. Рудничный. С довоенных времён. Старик туда ходил на второй день. Сказал: «Резерв».

— Сколько там?

Грачёв спросил. Пленный пожал плечами.

— Не знает. Старик ходил один.

Я позвонил наверх с двести сорокового. Телефон был такой же, как у ствола: чёрный ящик в железном кожухе. Карасёв выслушал молча.

— Пока он внизу со взрывчаткой — шахта не наша, — сказал он. — Насосы ему второй раз остановить — пять минут. Найди.

— Понял.

— Обухов.

— Слушаю.

— Своих не теряй. Шахта шахтой, а…

Он положил трубку.

Старые выработки начинались за квершлагом двести сорокового. Бельгийских сводов там уже не было. Была деревянная крепь, серая, старая, местами с белой плесенью, как у квашни. Штрек был ниже и уже. Рельс давно сняли. Шпалы остались.

— Остапчук первым, — сказал я. — За ним я, Митька, Кабаков, Харитонов. Круглов с ящиком. Остальные — в сорока шагах сзади. Недоля командует. Грачёв с ним, с планом. Дуров — замыкает. Свет — одна лампа, у Остапчука, под ладонью.

— Почему шестеро впереди? — спросил Недоля.

— Потому что штрек на одного. Если он тут — первыми должны быть те, кто слышит. Остапчук слышит породу. Я — людей. Харитонов считает. Кабаков — воздух. Круглов — крепь.

— А Митька?

— Митька — наши часы.

Недоля подумал и кивнул.

Мы пошли.

Остапчук шёл, пригнувшись. Ладонь на лампе, лампа у самого пола. Шпалы гнилые, проседали под сапогом. Через каждые двадцать шагов он останавливался и клал ладонь на стойку крепи. Не слушал, а держал — будто слушая пульс.

— Стоит, — говорил он и шёл дальше.

Метров через сто справа открылся проём. Низкий, в половину человеческого роста. Квершлаг, из него тянуло сыростью и холодом. Остапчук повёл в него лампой. Там было пусто, на десять шагов видно. Дальше темно.

— По плану — на гезенк, — шёпотом сказал Харитонов. Он шёл за Кабаковым и держал в голове то, что Грачёв показывал на привале. — Вниз, на трёхсот десятый.

— Стоп, — скомандовал я.

Остапчук замер.

Я слушал. Капало. Где-то впереди, далеко, шла вода. Сзади шуршали шаги группы Недоли. Больше ничего.

В проёме не было ничего. Настолько «ничего», что стало не по себе — как в квершлаге первого горизонта, перед развилкой, когда Дуров сказал «пусто».

— Не стоим тут, — сказал я. — Дальше. Быстро.

Мы прошли проём. Пятнадцать шагов. Двадцать.

Взрыв пришёл не звуком, а ударом в спину.

Воздух толкнул нас вперёд. Лампа у Остапчука погасла. Меня бросило на Митьку, Митьку — на стену. Потом пришёл звук. Не громкий — глухой, тяжёлый, со всех сторон сразу. Потом посыпалось. Позади, там, где был проём. Долго, густо, как зерно из ковша.

Потом пыль. Она пришла сразу, плотная, в рот, в глаза, в нос. Её можно было жевать.

Потом стало тихо.

— Голос, — скомандовал я в темноту. — Каждый.

— Здесь, — сказал Митька. Рядом.

— Здесь, — сказал Кабаков.

— Здесь, — сказал Остапчук.

— Здесь, — сказал Харитонов.

Круглов не ответил.

Остапчук включил лампу. Свет упёрся в пыль, как в стену. Я пошёл назад, на ощупь, вдоль крепи. Пять шагов. Десять.

Круглов стоял, упёршись спиной в верхняк. Руки — вверх, ладонями в бревно. Ноги расставлены. Ящик с патронами лежал у его сапог. Над ним верхняк был переломлен посередине, и обе половины опирались на него. На Круглова. Сверху с бревна сыпалась порода, тонкими струйками, ему за воротник.

Стойка слева от него лежала на полу, разбитая. Стойка справа стояла криво.

Он не говорил ничего. Дышал.

Остапчук был рядом раньше меня. Он посмотрел на верхняк, на Круглова, на разбитую стойку. Ничего не спросил. Схватил половину стойки — обломок в рост человека, расщеплённый, — примерил. Не годилась. Схватил другой. Подошёл к Круглову сбоку.

— Кабаков, — сказал он. — Камень. Плоский. Сюда.

Кабаков принёс. Остапчук положил камень на почву, поставил на него обломок стойки. Наклонил. Подбил под верхняк. Лопатой. Короткими ударами. Снизу вверх, как бил глину на плацдарме.

Стойка вошла. Остапчук забил клин из щепы. Потом второй.

— Всё, — сказал он Круглову. — Отпускай. Тихо.

Круглов опустил руки. Медленно. Верхняк остался на месте.

Круглов отошёл на шаг, сел на шпалу и закрыл глаза.

Никто ничего не сказал. Митька дал ему воды из термоса.

Я посмотрел назад, туда, где был проём. Проёма не было. Штрек кончался в пятнадцати шагах от нас стеной. Камень, обломки крепи, пыль. До самого свода.

— Сколько там? — спросил я Остапчука.

Остапчук подошёл к завалу, положил ладонь на камень. Подержал.

— Не знаю. Много.

Харитонов нашёл рельс. Обрезок метров в пять, старый, брошенный вдоль стены. Один конец уходил в завал.

Харитонов лёг и приложил к нему ухо, как Дуров у ствола.

Долго лежал.

— Стучат, — сказал он. — Там.

Мы замолчали.

Тук. Тук. Тук. Пауза.

— Дуров, — сказал Харитонов. — Спрашивает, сколько нас.

Он взял у Остапчука лопату и ударил по рельсу черенком. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Пауза.

С той стороны пришло: шесть ударов. Медленных, по одному. Понял. Потом — по рельсу пошёл другой звук. Скрежет. Кто-то бил железом в камень. Кайло.

Копали.

— Сколько сейчас? — спросил я.

Митька подумал.

— Девять утра.

— Кабаков.

Кабаков подошёл ко мне вплотную. Мы стояли у забоя — в тупике, там, где штрек кончался старой выработкой. Стена руды, рыжая, неровная, с бороздами от кайла. Тот, кто работал здесь последним, бросил работу лет двадцать назад.

Кабаков достал спички. Чиркнул. Поднял спичку на уровень лица. Пламя было