Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

глаз, рассчитывая подогнать наручи по месту Талантом, когда он их наденет. Пальцы перчаток пришлось собирать из чешуек, и тут я уже не стеснялся пользоваться Талантом. Подгоняя молотом два десятка мелких пластин так, чтобы ни одна не цепляла соседнюю, я не успел бы и за неделю.

Пока заготовка снова грелась, я разложил по верстаку остальные слитки, прикидывая, кому что достанется. Сигурду я решил отдать кирасу и наплечники. Швед уже владел секирой Хакона, и лучшего оружия ему не выковал бы никто, но в Детройте воздушные копья пробили ему плечо, а такого я не забывал. Ярославе, Василисе и Полине предназначалась тонкая кольчуга под платье, чтобы на приёме её не разглядел ни один гость, а сами девушки через неделю перестали её замечать. Себе я не брал ничего: я носил Фимбулвинтер, а лучше отцовского меча мне всё равно не сковать. У Дитриха был клинок главы Ордена, у Федота и гвардейцев оружие из Сумеречной стали, и менять его незачем. Остальную сталь я оставлял про запас.

Под утро первый наруч остыл на краю наковальни. Надев его и затянув ремни, я сжал кулак и повернул левую руку. Чешуйки перчатки легли одна на другую без единого щелчка, и пластины на предплечье повернулись вслед за кистью. Наруч вышел тяжёлым, как и положено доспеху для такой грубой работы.

Я усмехнулся: брат опять скажет что-нибудь эдакое, от чего крякнул бы даже Коршунов.

* * *

Бляху Тёмка тёр суконкой до тех пор, пока в латуни не отразился его собственный глаз, сощуренный и недоверчивый. Казарма с самого подъёма гудела, как потревоженный улей: сегодня в корпус приезжали Стрельцы, армейские офицеры и рыцари Ордена, мелькавшие до сих пор только издали, на владимирских парадах, и знакомые кадетам разве что по байкам старших. Соседи по казарме в третий раз перематывали портянки, выпрашивая друг у друга ваксу, хотя сапоги у всех и без того блестели. Вакса ходила в корпусе практически вместо денег, и ей доверяли больше, чем рублю: монета могла оказаться фальшивой, а вакса всегда пахла ваксой.

Первый в истории День жизненных путей проводили сегодня разом во всех девяти землях Великого князя. Устраивал его Учебный приказ, и ещё на прошлой неделе из Угрюма пришёл распорядок: кто приедет и сколько времени отводится каждому ведомству. После выступлений кадетам разрешалось спрашивать о чём угодно.

За спиной, у двухъярусных коек, шептались младшие. Не оборачиваясь, Тёмка разбирал каждое слово.

— Из-за Генадьева всё, — убеждённо сипел кто-то. — Он в кузове к рыцарям удрал, а князь потом правила написал.

— Брешешь.

— Сам брешешь. Мне писарь говорил.

Писарь напутал только в одном: правил князь не писал, а объявил их вслух, в монастырской трапезной, и Тёмка сидел там же, на краю лавки, зажав ладони между коленями. По этим правилам сегодняшний день и устроили.

Героем Тёмка себя от этих разговоров не чувствовал. Когда при нём вспоминали тот декабрь, перед глазами вставал не Великий князь и не рыцари, а иней на ящиках в кузове грузовика, густой, как мох, и собственные пальцы на ногах, которые сперва ломило, а потом перестало.

На плацу роты строил Сергей Игнатьевич, глава строевой части. Пустой рукав его мундира был заколот булавкой, а голос без всякого усилия долетал до забора.

— Третья рота, носки на линию! Кадет Сергеев, подбородок выше, ты не в столовой над миской! Кадет Мухин, а ты опусти, ворон потом пересчитаешь!

Машины гостей въехали в ворота одной колонной, ровно в десять, минута в минуту по распорядку. Посреди плаца для них поставили стол под зелёным сукном, и за ним уже сидел чиновник Учебного приказа с толстой тетрадью, заведённой для записи всех вопросов и ответов.

Гостей встречал Касьян Петрович. Полковник Чаадаев в таких случаях стоял у края плаца, и все взгляды невольно обращались к нему. Новый директор так стоять то ли не умел, то ли не хотел: он пошёл вдоль шеренг, заглядывая кадетам в лица, и протез поскрипывал у него на каждом шаге, сухо и коротко. Всякий раз, когда офицеры называли его «вашим благородием», Касьян Петрович чуть медлил с ответом: ему, похоже, казалось, что зовут кого-то у него за спиной. Получив личное дворянство только в сентябре, отставной капитан носил его, как новые сапоги: сперва они натирают, и только потом начинаешь думать, будто в них и родился. Речь перед строем он свёл к двум наказам: слушать внимательно, спрашивать смело.

Фамилию Тёмке дал Чаадаев, записывая его в корпус. Теперь полковник правил Астраханью. Тёмка это знал, и всё равно глаза сами нашли край плаца. Место пустовало, и у мальчишки вдруг защипало в носу.

Гостей приехало семеро. Выйдя из машин, они сели за один стол и по очереди выступали перед всем строем. Никто из них не ходил между шеренгами и не отзывал кадета в сторонку, хотя присмотреть себе людей им, наверное, хотелось. Тёмка узнавал в этом то, что Великий князь говорил в трапезной. Каждую фразу оттуда он знал дословно, как всё, что слышал хоть однажды. «Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено», — сказал тогда князь, а немного погодя добавил: «Пускай зовут, а не сманивают».

Первым говорил Стрелецкий капитан, загорелый дочерна, с белыми морщинками у глаз. От него пахло порохом и почему-то речной тиной. Рассказывал он про службу Стрельцов: патрули на дорогах, зачистку гнёзд Бездушных и свой участок на карте, за который каждый полк отвечает головой. С весны к участкам добавились реки. Часть Водяных, уцелевших при разгроме рыбинского гнезда, ушла по дну в притоки Рыбинского моря, и, чтобы через год-другой они не заявили о себе новым гнездом, у Стрельцов завелась своя речная служба. На Волге и прочих реках Водяных пока не видели, но речные посты Стрельцы держали и там, на случай если твари объявятся. Говорил капитан просто, со смешками, и младшие слушали его, приоткрыв рты.

— Работа, ребята, не геройская, — признался он. — Днём на вёслах, вечером уха у костра. Зато в иле лежит Водяной, и кто первым зевнёт, тот и пропал.

Армейский майор оказался его противоположностью: сухой, гладко выбритый, в мундире без единой складки. Он говорил про Астрахань, перешедшую теперь под руку Великого князя, и про то, что армии придётся стеречь сотни километров новой границы и держать гарнизоны в городах, знакомых кадетам разве что по урокам географии. Напоследок он сказал, что весной баржи с топливом на Волге охраняла княжеская гвардия, а впредь эту службу понесёт речной полк, со своими катерами, лоцманами и гидромантами. Людей в него армия только начала набирать, и