Читать книгу - "Американец 2 - Андрей Корнеев"

Мои министры считали, что Наташа играет со мной и работает на Москву. Кремль, а вот не понимаю я мотивов Хрущева, мне кажется он просто дебил. Но через три дня в Белом Зале, Дворца Республики, наш брак был зарегистрирован…

Глава 8

У кого правда тот и сильнее

Фатумата Диавара шла по проспекту Победы, сжимая в руке свежий номер «Голоса Стали». На первой полосе — два портрета: уставший, но решительный Бифф Таннен и холодно-прекрасная Наташа. И два заголовка, которые, казалось, разрывали страну надвое: «ИСТОРИЧЕСКИЙ ДОГОВОР ОТКРЫВАЕТ ЭРУ ПРОЦВЕТАНИЯ» и, чуть меньшим шрифтом, «НАШ ЛИДЕР И ЕГО СОВЕТСКАЯ ЖЕНА».

Внутри Фатуматы бушевала настоящая буря, она не знала, что и думать. Ее сердце, преданное команданте, верило ему безоговорочно. Он дал ей квартиру, профессию, будущее, а главное — честь быть «Ангелом», чье лицо смотрело на народ с трех центимовой монеты. Но ее разум, научившийся читать и анализировать, шептал тревожные вопросы. «80 процентов… На двадцать лет… Это слишком большая цена. Разве мы за это сражались? Разве ради этого я рвала на себе свою последнюю юбку на бинты дабы мы стали советской колонией?»

Девушка зашла в кафе «У сытого носорога», надеясь найти в привычной атмосфере хоть каплю умиротворения. Но и здесь бушевала буря, велись жаркие споры.

За одним столиком трое рабочих в промасленных комбинезонах оживленно спорили.

— Я тебе говорю, он знает, что делает! — горячился самый молодой, стуча по столу монетой в 5 центимов с горящим танком («Бронебойщик» или «Стена огня»). — Без станков, без дорог мы как бегемот в грязной луже, так и будем сидеть! Лягушатники вернутся, и все начнется сначала!

— А по-моему, он продался, — мрачно бубнил седовласый рабочий, вертя в пальцах монету в 1 центим («Учитель»). — Сначала французы грабили, теперь русские. М’Бала Коне за это жизнь отдал? Гордость нашей республики, Таннен на доллары променял.

— Какая, к черту, гордость, когда дети помирают? — встрял третий, доставая кошелек, дабы расплатиться за обед. — Мне мой ребенок дороже гордости. Если русские врачи и лекарства будут — я за «Большой договор»! Смотрите, сам «Стальной Ангел» пришел!

Он указал взглядом на Фатумату, и спор на мгновение стих. Все смотрели на нее с немым вопросом… А девушка не знала, что ответить…

В профессор Олувафеми Адебайо стоял у панорамного окна в собственном кабинете министра финансов, наблюдая за улицей. Его безупречный костюм был единственным пятном порядка в комнате, где царило нервное напряжение и казалось сам хаос расплескал свои ядовитые пятна…

— Они грызутся и спорят, будто голодные псы за кость, — тихо произнес он, оборачиваясь к коллегам. — Народ расколот. Мы добились единства в бою и растеряли его за один день за столом переговоров. И все это — из-за моих отчетов о миллионах, было большой ошибкой подать их Таннену…

В кабинете, кроме него, были Секу Мамаду, Ян ван дер Вааль и Элен Букер. Биффа и Рикардо по понятным причинам не было.

— Они не понимают! — воскликнул Мамаду, вскакивая с шикарного кресла на котором сидел, раньше он не мог и мечтать увидеть такое кресло, а теперь мог сидеть. Однако его поэтическая натура не выносила такой грубой прагматики. — Они не видят, что это удар по самой идее нашей революции! Мы боролись против господ, а он привел новых! Я не могу писать стихи о этом… этом торге! Я — «Голос Революции»! Что умолк навеки! А что я теперь буду говорить? Что мы сдали свою землю? Предали свой народ?

— А что я буду говорить матерям, чьи дети умирают от малярии? — спокойно, но твердо парировала Элен Букер. Ее взгляд был усталым. — Что мы сохранили ВАШУ революционную гордость, а они и дальше будут хоронить своих сыновей и дочерей? Гордость — это очень плохое и ненадежное лекарство, Секу.

— Доктор права, — поддержал ее бур Ян. — Но есть и другая сторона медали. Я агроном. Потому знаю, что нельзя собрать урожай, не запачкав рук. Но этот договор… Он пахнет не землей, а воняет рабским ошейником. Мы отдаем плодороднейшие земли, которые я только начал поднимать. Я не уверен, что 20% от чужой работы стоят куда больше, чем 0% от работы, которую мы могли бы делать сами, пусть и через десяток-другой лет…

Профессор Адебайо тяжело вздохнул.

— Цифры… Цифры говорят, что это экономически целесообразно. Но я, «Хранитель казны», не учел главного той цены, что нам придется заплатить, цены унижения нашей национальной гордости. Возможно, я ошибся в своих расчетах…

Ответ Биффа Таннена прозвучал на следующее утро в Красном зале Дворца Республики. Он вошел без охраны. Лицо его было серым от усталости.

— Я знаю, что вы думаете, — начал он без преамбулы, обводя взглядом своих министров. — Вы думаете: «Он встал на колени перед Москвой». Вы думаете: «УНИЖЕНИЕ». Вы все слишком гордые.

Я прошелся вдоль стола, заглядывая каждому в лицо, министры отводили глаза.

— А я спрошу вас: что такое гордость? Это когда твой народ стоит в очереди за скудным пайком? Или когда твои дети умирают от малярии, потому что нет лекарств? Да я готов стоять на коленях! Я готов ползти по уши в грязи! Я готов заключать любые, самые грязные сделки! Лишь бы мой народ больше никогда не стоял на коленях! Лишь бы наши дети имели будущее и не голодали!

Я ударил кулаком по столу.

— Вы говорите — унижение⁈ А я говорю — цена! Цена за дороги, которые построят Советы. Цена за больницы, которые будут лечить наших детей. Цена за университеты, где будут учиться наши дети и внуки! Кто из вас не готов служить народу, а считает, что народ должен служить вашему самолюбию и вашей гордости — вот дверь. Можете подать в отставку. Прямо сейчас.

В зале повисла гробовая тишина. Никто не пошевелился. Бифф, тяжело дыша, посмотрел на них последний раз и вышел.

Мысли, оставшиеся в зале, были красноречивее любых слов.

Санкара: «Он прав. Это больно… но это боль офицера, командира, что берет на себя ответственность. Того самого офицера, что принимает решение пожертвовать жизнью нескольких солдат, чтобы выжила целая рота».

Мамаду: «Он снова перевернул все с ног на голову. Не мы служим ему… а он служит народу. Он жертвует своей честью… А мы? На что мы готовы пойти ради народа и