Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

опущенными плечами и готовностью подставить вторую щеку, когда бьют по первой. Для командира, для человека, который строит империю в тайге, такая трактовка смерти подобна. Если я смирюсь перед трудностями — меня сожрут. Если смирюсь перед конкурентами — растопчут.

Аня сидела рядом, обмахиваясь веером, который смастерила из сложенной газеты. Она молчала, словно чувствуя мою внутреннюю работу.

Колеса лязгнули на камне. Я выровнял ход.

И тут меня осенило. Внезапно, как вспышка магния.

Смирение — это не слабость. Это принятие реальности. Принятие того факта, что я не Господь Бог. Я не могу контролировать каждый винтик, каждое дыхание и мысль моих людей. Смирение — это умение доверить часть пути другим. Доверить Архипу варку резины, не стоя у него над душой с термометром. Доверить Семёну разведку, не перепроверяя каждый шурф. Это понимание своего места в огромном, сложном механизме мира, где ты — лишь ведущая шестерня, а не весь двигатель.

С этой мыслью стало легче дышать.

Екатеринбург встретил нас колокольным звоном и ленивой суетой торговых рядов. Мы, как обычно, оставили машину во дворе у Степана и пешком направились к храму.

Отец Серафим ждал нас в той же маленькой комнатке при трапезной. Самовар пыхтел, на блюдце лежали баранки, но атмосфера была иной. Более строгой, что ли.

Мы сели. Священник долго смотрел на нас, перебирая четки. Его глаза, казалось, видели нас насквозь, просвечивая, как рентген.

— Ну, — наконец произнес он тихо. — Вижу, думал ты, Андрей. Лицо у тебя… спокойнее стало. Меньше в тебе суеты.

— Думал, отче, — кивнул я. — И ответ нашел. Не для вас — для себя.

— Это главное. Но сегодня я хочу спросить о другом.

Он отложил четки и подался вперед.

— Вы строите. Строите заводы, машины и дома. Золото моете, грязь земную достаёте. Дело большое и шумное. Но мир наш хрупок, дети мои. Сегодня ты на коне, а завтра — в грязи.

Он перевел взгляд на Аню, потом снова на меня.

— Скажите мне честно, как перед образом: а что будет, если Господь пошлёт испытание? Если завтра всё сгорит? Заводы встанут, золото иссякнет, машины ваши диковинные в ржавчину превратятся? Если останетесь вы на пепелище, нагие и нищие, как Иов? Что тогда? Останетесь ли вы вместе? Или разбежитесь искать, где теплее и сытнее?

Вопрос повис в тишине. Тяжелый вопрос. Проверка не на веру, а на прочность хребта.

Я хотел было ответить, набрать воздуха для красивой фразы о верности и чести, но Аня опередила меня.

Она даже не задумалась. Ни на секунду.

— Андрей, он приехал и начинал с ничего, батюшка, — её голос звучал ровно, как натянутая струна. — Когда я приехала к нему на прииск, там уже были бараки, уже обрабатывали металл, а не только грязь. У нас нет ни дворцов, ни миллионов. Да, сейчас есть всё то, о чем вы говорили. Но если этого не станет — начнем сначала. С шалаша. С одной лопаты. Лишь бы рядом. Потому что заводы можно построить заново, а человека своего найти — жизни может не хватить.

Я смотрел на неё и понимал: она не врет. Ни единым словом. В этой хрупкой дворянке, привыкшей к балам и французским романам, стержень был титановый.

Я просто кивнул, глядя священнику в глаза.

— Я уже терял всё, отец Серафим. Однажды. Свою прошлую жизнь, свое имя и мир. Остался один, подранный зверем. Выжил. И если придется пройти это снова — пройду. Но теперь мне есть ради кого выживать.

Лицо священника, до этого строгое и непроницаемое, вдруг разгладилось. В уголках глаз собрались лучики морщин — он улыбнулся. По-настоящему и тепло, по-отечески.

— Вот теперь верю, — сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение. — Крепко сказано. Не от ума, а от сердца.

Он поднялся, подошел к аналою, взял календарь.

— Приходите в конце месяца. Двадцать девятого числа. Последний разговор будет, напутственный. А там и под венец можно. Благословляю.

Когда мы вышли из прохладного полумрака собора на залитую солнцем паперть, меня накрыло странное чувство. Облегчение смешивалось с какой-то звенящей пустотой. Два экзамена сданы. Самые трудные, потому что врать там было нельзя.

— Пойдем к Степану, — сказал я, беря Аню под руку. — Надо перевести дух. И чаю выпить. Крепкого.

Наш главный финансист и стратег встретил нас с распростертыми объятиями, сияя очками, как двумя маленькими прожекторами.

— Ну слава Богу! — воскликнул он, едва мы переступили порог. — Вид у вас такой, будто вы не с батюшкой беседовали, а землю пахали. Всё в порядке?

— Более чем, — я упал на стул, вытягивая ноги. — В конце месяца третья беседа. Считай, победа.

Степан деловито плеснул нам чаю из пузатого чайника.

— А у меня тоже вести добрые, Андрей Петрович. — Степан понизил голос, хотя в комнате были только свои. — Гонец был от нижегородского купца. Второй обоз с серой прошел Пермь. Пять пудов, Андрей Петрович! Чистейшей, как вы заказывали. Через недельку, дней через десять, будут здесь.

Я мысленно потер руки. Пять пудов. Восемьдесят килограммов. Это же… промышленные масштабы. Это не только на колеса хватит. Это прокладки на все паровые машины, это манжеты для насосов, это, в конце концов, те самые галоши, которые так нахваливала Аня.

— Отличная новость, Степан. Готовь склады. Охрану предупреди, чтоб с огнем близко не подходили.

Мы заночевали в городе. Лежа в темноте гостевой комнаты на скрипучей кровати, я слушал дыхание спящего дома и думал.

Через месяц я буду женат.

В прошлой жизни у меня семьи не сложилось. Работа, вахты, «ТРЭКОЛ», бесконечные дороги. А здесь, в девятнадцатом веке, среди каторжан и дикой природы, я нашел то, чего мне так не хватало. Это было страшно — отвечать не только за себя. Но от этого страха внутри разливалось какое-то теплое и надежное чувство. Якорь. Теперь у меня был якорь.

Обратно ехали молча, но это было комфортное, уютное молчание. Дорога летела под гусеницы, лес шумел, приветствуя хозяев. К обеду показались знакомые вышки прииска.

Едва мы въехали в ворота, как навстречу выскочил Архип.

— Андрей Петрович! — гаркнул он, перекрывая шум двигателя. — Идите глядеть! Спеклись, родимые!

Я спрыгнул с брони, не дожидаясь полной остановки.

В кузнице, на верстаке, в ряд стояли три колеса.

Первое — то самое, пробное, грубое, которое мы делали как первобытные люди. Бугристое, неровное, но упругое.