Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

нежной, такой бархатной на ощупь, что мои грубые, мозолистые пальцы казались наждаком. Я боялся поцарапать её, причинить боль.

Мы любили друг друга неистово, жадно, отчаянно. Словно завтра мог наступить конец света. Словно за стенами избы всё ещё рыскали волки и наёмные убийцы.

Это была любовь на грани боли. Мы выплескивали всё напряжение, копившееся месяцами. Всю ту смертельную усталость, которую мы прятали за шутками и приказами. Все те невыплаканные слёзы и сдержанные крики.

В какой-то момент мир сжался до размеров этой кровати. Не было ни золота, ни Демидова, ни Империи, ни будущего, ни прошлого. Были только мы. Её дыхание, смешанное с моим.

— Люблю тебя, — простонал я, зарываясь лицом в её волосы. — Слышишь? Люблю больше жизни.

— Я знаю, — выдохнула она, глядя на меня затуманившимся взглядом.

* * *

…Позже, когда мы лежали в темноте, укрытые шкурой, Аня положила голову мне на грудь. Я гладил её по спине, чувствуя, как медленно успокаивается её дыхание.

— Знаешь, — тихо сказала она, водя пальцем по шраму на моем плече — старому, ещё из той жизни. — Я раньше думала, что дом — это место. Стены, крыша, рояль в гостиной.

Она помолчала, слушая стук моего сердца.

— А теперь я поняла. Дом — это не место. Дом — это когда ты обнимаешь меня. Вот так. И когда не страшно закрыть глаза.

Я поцеловал её в макушку.

— Спи, — прошептал я. — Теперь тебе никогда не будет страшно. Я обещаю.

Она вздохнула глубоко и спокойно, и через минуту я почувствовал, что она уснула.

* * *

Утро пришло не фанфарами и не грохотом парового молота, как это обычно бывало на прииске. Оно прокралось в избу тихим, серым светом, процеженным сквозь слюдяное окошко и морозные узоры на стекле.

Я лежал и слушал тишину.

Это была тишина покоя. Редкая, драгоценная субстанция, которую я не ощущал, кажется, с самого момента своего попадания в этот век. В печи ещё теплились угли, иногда тихонько щёлкая, словно переговариваясь о чем-то своем, огненном. Снаружи, за толстыми бревенчатыми стенами, мир ещё спал, отходя от вчерашнего безумия, вина и жареного мяса.

Я повернул голову.

Аня спала.

Она лежала на боку, уткнувшись носом в моё плечо, укрытая медвежьей шкурой почти с головой. Только макушка торчала, да разметавшиеся по белому льну тёмные волосы.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня проворачивается какой-то огромный, ржавый механизм, вставая наконец на нужное место. Шестеренки сошлись.

Вчера я объявил её своей. Громко, на весь мир, стоя на броне пыхтящего чудовища. Объявил невестой. По законам жанра — и по законам этого времени — мы должны были бы бежать под венец прямо сейчас. Пока горячо. Пока Демидов не передумал, пока народ пьян и добр.

Свадьба.

Я представил это. Сейчас, в феврале. Снег, перемешанный с угольной пылью. Холодный храм, где изо рта идёт пар. Пьяные гости, которые будут орать похабные частушки, пытаясь перекричать ветер. А потом — снова работа. Снова ватники, снова грязь, снова бессонные ночи у котлов, потому что весна близко, а с ней распутица, вода и новые авралы.

Нет.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, приподнялся на локте.

Она заслуживала большего.

Эта женщина, которая лезла в самое пекло, которая держала штурвал четырехтонного монстра, которая не побоялась бросить вызов собственной семье и всей империи ради меня… Она не заслуживала быстрой, скомканной церемонии «между первой и второй плавкой».

Я не хотел тащить её к алтарю по грязи. Я не хотел, чтобы её свадебное платье посерело от сажи через пять минут после выхода из церкви. Я не хотел, чтобы наша первая брачная ночь (официальная, я имею в виду) прошла под аккомпанемент срочных докладов Степана о нехватке гвоздей.

Она пошевелилась, вздохнула глубоко и сладко, и открыла глаза.

Сначала в них был туман сна. Потом — осознание, где она и с кем. И, наконец, тёплая, мягкая улыбка, от которой у меня внутри что-то сладко екнуло.

— Доброе утро, — прошептала она. Голос был хрипловатым со сна.

— Доброе, — я протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Кожа была тёплой и нежной. — Как ты?

Она потянулась, как довольная кошка, выгибая спину.

— Живая. И счастливая. Кажется, я проспала целую вечность. Который час?

— Рано. Архип ещё даже горн не раздувал. Спят все. Похмелье — страшная сила, Аня.

Она тихо рассмеялась, придвигаясь ко мне ближе, ища тепла. Я обнял её, чувствуя, как её тело доверчиво прижимается к моему.

Минуту мы лежали молча, наслаждаясь этим покоем. Но мысль, которая крутилась у меня в голове, требовала озвучки. Я не умел долго держать камень за пазухой, даже если это был драгоценный камень.

— Аня, — начал я, глядя в потолок, где плясали редкие отсветы от печи. — Нам надо поговорить.

Она напряглась. Я почувствовал это физически — её мышцы затвердели под моей рукой. Женщины всегда чувствуют интонацию «нам надо серьезно поговорить» лучше любого сейсмографа.

— О чём? — спросила она осторожно, приподнимаясь и заглядывая мне в лицо. В её глазах мелькнула тень тревоги. — Демидов? Или… ты жалеешь? О вчерашнем?

Я поспешно сел, беря её лицо в свои ладони.

— Дурочка. Глупая, гениальная моя женщина. Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше. В другой жизни.

Она выдохнула, но тревога не ушла до конца.

— Тогда что? Твой голос… у тебя такой голос, будто ты собрался объявлять войну Англии.

— Хуже. Я про свадьбу.

Она удивленно моргнула.

— Про свадьбу? Но… мы же решили. Дядя подписал бумаги. Благословил…

— Вот именно, — перебил я мягко. — Все ждут свадьбу. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Чтобы гульнуть, поплясать и забыть. Как галочку поставить в ведомости: «Женился. Приступить к выполнению супружеских обязанностей».

Я замолчал, подбирая слова. Как объяснить ей, женщине девятнадцатого века, где статус замужней дамы — это главная защита, что я хочу устроить церемонию в более удачное время? Как сказать это, не обидев, не заставив думать, что я даю заднюю?

— Аня, посмотри в окно, — я кивнул на серый квадрат света. — Там февраль. Там снег, холод и работа. Мы только-только выдохнули. У нас впереди запуск радиосети. У нас вагранка требует перекладки. У нас «Ерофеич» ждёт модернизации подвески — ты сама говорила про торсионы.

Она смотрела на меня, не