Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

«чистой зоне», дымят трубы нашей бани-санпропускника. Мы создали здесь остров безопасности. Маленький ковчег посреди чумного океана.

Но я видел дальше частокола.

— Степан, — сказал я, не оборачиваясь. — Если Екатеринбург падет, начнется хаос. Настоящий. Бунты, мародерство, безвластие. Встанут дороги, встанет торговля. Кому мы будем продавать железо? Кому — золото? Кто прикроет нас от Демидова, или подобного, если губернатора снесут или он умрет?

Я повернулся к ним.

— Это шанс. Страшный, кровавый, но шанс. Есин предлагает нам власть. Не на бумаге, не в патентах. Он предлагает себя в вечные должники. Если мы спасем город, мы возьмем губернию за горло. Никакой Демидов, никакой столичный чиновник больше не посмеет нас тронуть.

— Но цена… — прошептал Игнат.

— Цена высока. Арсеньев и Тимофей.

Степан охнул. Тимофей был лучшим учеником из моего «медицинского класса», смышленым парнем, который схватывал всё на лету. Арсеньев — наш единственный дипломированный врач.

— Зови Совет, — приказал я. — И Арсеньева зови. Решать будем быстро.

* * *

В конторе было жарко натоплено, но холод исходил от лиц собравшихся. Арсеньев сидел на краю лавки, протирая очки краем несвежего халата. Вид у него был измотанный: серая кожа, трясущиеся руки, воспаленные глаза. Он только что вышел из тифозного барака. Рядом стоял Тимофей.

— Павел Игнатьевич, — начал я, глядя доктору в глаза. — Губернатор просит помощи. В Екатеринбурге некому лечить. Город вымирает.

Арсеньев надел очки, посмотрел на лежащее перед ним письмо Есина.

— Я догадывался, — голос его скрипел, как несмазанная телега. — Беженцы говорили. Там ад, Андрей Петрович. Куда хуже, чем у нас. Там нет вашей… дисциплины.

— Он просит вас. Вас и команду санитаров.

Степан, стоявший у печи, не выдержал:

— Андрей Петрович! Это самоубийство! Посылать доктора в очаг без защиты, без карантина… Мы оголяем свой тыл! А если здесь снова вспыхнет? Кто встанет? Яков? Он химик, а не лекарь!

— Если вспыхнет здесь — я встану, — жестко ответил я. — У нас система отлажена. Прожарка, изоляция, хлор. Мы знаем врага в лицо. А там… там паника. Паника убивает быстрее тифа.

Я перевел взгляд на Арсеньева.

— Я не могу вам приказать, Павел Игнатьевич. Вы вольный человек, не солдат. Но если вы откажетесь — я пойму.

Старый доктор криво усмехнулся.

— Вы же знаете, что я не откажусь, коллега. Какой я к черту вольный? Я врач. Если там люди мрут без помощи… как я спать буду?

Он поднял голову, и в его глазах я увидел ту самую сталь, что появилась в них после ночи кризиса в нашем бараке.

— Но у меня условия, Андрей Петрович.

— Любые.

— Я не поеду с голыми руками. Мне нужен спирт. Мне нужен ваш «адский раствор» — хлорная известь. Бочки три, не меньше. Мне нужно мыло. И мне нужны полномочия.

— Полномочия вам даст губернатор, — кивнул я. — А вот снабжение…

Я посмотрел на Степана. Тот побледнел.

— Три бочки хлорки? Андрей Петрович, это же почти весь запас! Мы только наладили производство, Яков не успевает гнать новую партию! Если отдадим — нам самим мыть бараки будет нечем!

— Отдадим, — отрезал я. — Разбавим, сэкономим, золой заменим где можно. Но Арсеньев не поедет на войну без патронов.

— И Тимофей, — добавил доктор, положив руку на плечо парня. — Мне нужны руки. Не трусливые руки. Он справится.

Тимофей выпрямился, хотя я видел, что он заметно нервничает.

— Поеду, Андрей Петрович. Не извольте сомневаться. Не посрамлю.

Я чувствовал себя генералом, который посылает отборный батальон на верную смерть, чтобы закрыть прорыв на фланге. Это была грязная, циничная арифметика войны. Я менял своих лучших людей на политическое влияние, на будущие преференции, на безопасность завода.

— Хорошо, — сказал я, вставая. — Собирайтесь. Выезд через два часа. Степан, выдать всё по списку доктора. Сани, охрану… Савельева просить не буду, он здесь нужен. Игнат, дай двоих своих пластунов. Чтоб довезли живыми и не дали разграбить обоз по дороге.

Степан зло плюнул в угол, но пошел выполнять приказ, гремя ключами. Он злился на меня, и я его понимал. Он был хозяйственник, он берег наше. Я был политик, я играл картой «судьба губернии».

* * *

Сборы напоминали эвакуацию перед наводнением.

Во дворе, у склада, стояли трое широких розвальней. Артельщики, хмурые и молчаливые, грузили бочки с драгоценной хлоркой. Запах химикатов перебивал морозный воздух.

Арсеньев ходил вокруг саней, проверяя увязку. Он уже переоделся в дорожный тулуп, но поверх него натянул нашу фирменную пропитанную маслом мантию.

— Павел Игнатьевич, — я подошел к нему, держа в руках небольшой деревянный ящик. — Это лично вам.

Я открыл крышку. Там лежали инструменты. Это всё, что я мог ему дать. И еще — револьвер.

— Андрей Петрович… — он коснулся инструмента. — Это же…

— Берите. И оружие берите. Город сейчас — это джунгли. Если кто полезет грабить обоз — стреляйте. Не в воздух. В голову. Лекарство сейчас дороже золота.

Доктор кивнул, пряча револьвер в глубокий карман.

— Вы тут… держитесь, — сказал он, глядя на дымящие трубы бараков. — Не расслабляйтесь. Тиф коварен. Чуть отпустишь вожжи — он вернется.

— Я знаю. Берегите себя, коллега. И Тимофея берегите.

— Постараюсь.

К саням подошел Тимофей. С ним прощалась мать — прачка, что стирала бинты в лазарете. Она не плакала, только крестила сына мелкими, частыми крестами и поправляла ему воротник.

— С богом, сынок, — шептала она. — Людям помочь надо. Благое дело.

Тимофей, бледный, но решительный, обнял мать, неуклюже чмокнул её в лоб и прыгнул в сани.

— По коням! — скомандовал Игнат.

Двое пластунов с карабинами за спиной сели на облучки передовых и замыкающих саней. Арсеньев занял место в центре.

Ворота медленно, со скрипом, поползли в стороны. Открывался вид на тракт — пустой, заснеженный, ведущий в ледяное никуда.

— Ну, с Богом! — крикнул доктор, махнув рукой.

Кнуты щелкнули. Лошади рванули с места. Сани заскользили по укатанному насту, поднимая снежную пыль.

Я стоял и смотрел им вслед. Смотрел, как удаляются спины людей, которых я, возможно, больше никогда не увижу. Они ехали не на бал, не на ярмарку. Они ехали в чумной город, где воздух пропитан смертью, где власть валяется в грязи, а жизнь стоит дешевле фунта хлеба.

Они увозили с собой