Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

говорил тихо, но каждое слово вбивал как гвоздь. — Нет времени на сопли. Нет времени жалеть себя. Мальчика не вернешь. Но вон там, — я ткнул пальцем в соседний ряд, — лежат еще двое. Кузнец и девчонка. У них кризис. Если мы их сейчас упустим — они уйдут следом за пацаном. Ты понял меня, доктор?

Арсеньев выпрямился. Дрожащими руками поправил очки.

— Понял. Да. Я… я готов.

— Анна, раствор соли! Быстро! Арсеньев, бери хинин! Работаем!

Мы провели у постелей «тяжелых» остаток ночи. Мы буквально держали их зубами на этом свете. Вливали жидкость, обтирали снегом, когда жар зашкаливал, грели грелками, когда начинался озноб. Мы боролись за каждый вдох, за каждый удар сердца.

Я не чувствовал рук. Спина горела огнем. Где-то на грани сознания маячила мысль: «Боже, дай мне просто упасть и умереть».

Но когда серый рассвет просочился сквозь мутные окна барака, кузнец открыл глаза. Мутные, слабые, но живые.

— Пить… — прошептал он.

Я опустился на табурет рядом с койкой, чувствуя, как ноги превращаются в вату.

Рядом, прислонившись к стене, сползала на пол Анна. Она была серая от усталости, халат в пятнах, волосы сбились.

Я посмотрел на неё. Она встретила мой взгляд. И в её глазах, обычно таких мягких и испуганных, я увидел что-то новое.

Там не было больше страха. Там, в глубине расширенных зрачков, застыла холодная, звенящая сталь. Сталь, которую закалили в аду тифозного барака, в грязи и смерти.

— Живой? — спросила она одними губами.

— Живой, — кивнул я.

Она слабо улыбнулась и закрыла глаза, проваливаясь в сон прямо на полу, среди стонов и запаха хлорки.

Я понял тогда: мы выстоим. Мы пройдем через это. Потому что теперь я был не один. У меня была не просто команда. У меня были воины, которые научились смотреть смерти в лицо и плевать ей в харю.

Три недели.

Двадцать один день, которые показались мне длиннее, чем вся моя прошлая жизнь — и та, в двадцать первом веке, и эта, здешняя. Мы жили в режиме сжатой пружины, ожидая, когда она лопнет и ударит нам в лицо осколками катастрофы.

Но пружина выдержала.

Я стоял у выхода из «чистой зоны» фильтрационного лагеря. За моей спиной дымили трубы бани, ставшей для сотен людей чистилищем. Передо мной стояла толпа — та самая, что еще недавно готова была поднять меня на вилы, проклиная как отравителя и антихриста.

Теперь они молчали. Но это было другое молчание. Не угрюмое, чреватое взрывом, а благоговейное. Тишина храма после литургии.

Ворота распахнулись, и оттуда, из карантинного барака, вышли пятеро.

Первой шла женщина — та самая, что визжала громче всех, когда мы стригли её мужа. Теперь она сама была острижена наголо, голову плотно обхватывал платок. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но она шла сама. А рядом, опираясь на её плечо, ковылял её сын — тот парнишка, которого мы вытащили с того света в первую ночь.

Толпа выдохнула. Люди подались вперед.

Женщина остановилась напротив меня. Я стоял на крыльце штабной избы, всё еще в защитном костюме, но уже без маски — в «чистой зоне» риск был минимален.

Она медленно, словно боясь расплескать что-то важное внутри, опустилась на колени прямо в утоптанный, грязный снег.

— Барин… — её голос дрожал, срываясь на хрип. — Андрей Петрович… Спаси тебя Христос.

Она поклонилась в землю, коснувшись лбом наста.

— Живой… И Васька живой… И муж… — она подняла на меня глаза, полные слез. — Ты уж прости меня, дуру грешную. Думала — травишь. А ты… ты смерть отогнал.

За ней на колени начали опускаться другие. Один за другим. Мужики снимали шапки, обнажая такие же бритые черепа, блестящие на морозе. Бабы крестились.

— Спаситель…

— Огненный барин…

— Чудотворец…

Я смотрел на это море склоненных голов и чувствовал не триумф, а безумную усталость. Они видели чудо. Я видел гигиену, хлорку и жесткую административную волю. Они благодарили Бога и меня. Я благодарил статистику и въевшийся в подкорку алгоритм действий при ЧС.

— Встаньте! — крикнул я. Голос мой прозвучал сухо и твердо. — Не мне кланяйтесь. Себе кланяйтесь, что ума хватило послушаться. И врачам моим, что не спали три недели.

Я спустился с крыльца, подошел к женщине и поднял её за локоть. Она была легкой, почти невесомой — болезнь и скудный паек сделали свое дело.

— Иди домой, мать. Откармливай своих. И помни: чистота — это жизнь. Вшей увижу — лично выгоню обратно в лес.

— Не увидишь, барин! — горячо зашептала она, целуя рукав моей пропитанной воском робы. — Кипятком всё ошпарю! Золой вымою!

Вечером в конторе я сидел над листами бумаги, сводя цифры. Статистика — самая циничная из наук, но сейчас она была моей главной защитой.

Яков, мой химик-студент, сидел напротив, вписывая данные из лазаретных книг в сводную таблицу.

— Ну, что там? — спросил я, не отрываясь от своего отчета.

— Невероятно, Андрей Петрович, — пробормотал Яков, протирая очки, которые постоянно запотевали в натопленной избе. — Просто… феноменально.

Он развернул лист ко мне.

— Смотрите. По нашим данным, в Нижнем Тагиле смертность перевалила за тридцать процентов. В рабочих слободках — до сорока. Мрут семьями, бараками. Трупы не успевают вывозить, складывают в штольни.

Я кивнул. Это я знал. Разведка Игната и Степана доносили страшные вещи. Тагил превратился в огромный морг.

— А у нас? — спросил я.

— В карантинном лагере, среди тех, кто поступил уже с симптомами — двенадцать процентов, — Яков ткнул пальцем в колонку цифр. — Это те, кто пришел уже «тяжелым». А среди тех, кто заболел уже здесь, в изоляции… всего три процента. Три!

Он поднял на меня взгляд, полный юношеского восторга.

— Андрей Петрович, вы понимаете, что мы сделали? Мы сломали хребет эпидемии. В чистой зоне, внутри периметра основного лагеря и на приисках — ни одного нового случая за неделю. Ни одного!

Я тяжело выдохнул. Три процента против сорока. Это была не просто победа. Это был разгром.

— Пиши чистовик, Яков, — приказал я. — Каждую цифру проверь трижды. Этот отчет ляжет на стол губернатору, а может, и самому Великому Князю. Если Демидов попробует вякнуть, что я тут людей морил голодом или издевался — я эти цифры ему в глотку забью, как кол осиновый.

В дверь деликатно постучали.

— Войдите!