Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

которым я умею мерить вещи. Он дошёл туда и упёрся во что-то, чего в нём самом не было предусмотрено. И держался.

Я не шевелился, чтобы снаружи этого не было видно, и думал одно: она держит моё запястье и слушает, что во мне происходит.

— Плохо, — сказала она наконец. — Не безнадёжно. Плохо.

— Конкретнее.

— Конкретнее. — Она отпустила запястье, но с места не сошла. — Ты вкладываешь ману в момент касания и вкладываешь её мало. Втрое меньше, чем нужно на такой удар. Рука, вес и мана идут у тебя одним движением, без зазора. Такого я не видела ни у кого моложе сорока, да и после сорока у большинства. Где учили?

— Дома.

— Дома, — повторила она и второй раз спрашивать не стала. — Хорошо. Тогда объясни мне вот что. С таким расходом любой в этом городе дрался бы четверть часа и ушёл своими ногами. Ты держишься полторы минуты, и у тебя после этого идёт кровь носом.

Я молчал. За десять дней у меня набралось три объяснения, и все три я успел проверить и выбросить.

— Потому что тратить тебе нечего. — Она подняла палец. — У тебя нет источника. У всех остальных мана лежит в резервуаре, и тратят они из него, а восполняется он сам, потому что это его работа. У тебя резервуара нет. Ты берёшь её из каналов, и в каналах она не хранится — она в них идёт. Ты не тратишь запас. Ты каждый раз перекрываешь себе трубу.

Я стоял и слушал очень внимательно, потому что за десять дней это было первое объяснение, которое сходилось со всем, что я на себе наблюдал.

— И экономия здесь ничего не даёт, — сказал я.

— Она даёт тебе эти полторы минуты, которых иначе не было бы. Больше ничего. Поэтому у тебя темнеет в глазах, идёт кровь носом и к их концу ты становишься обычным восемнадцатилетним мальчиком, которого убьёт кто угодно. — Она пошла вдоль верёвки, опустив голову. — И поэтому же ты растёшь как на дрожжах. Ты гоняешь через каналы столько, сколько нормальный человек не гоняет никогда, потому что нормальному человеку резервуар не позволит. Твой предел — не объём. Твой предел — сколько выдержат стенки.

Она остановилась.

— Тебе никто этого не сказал?

— Мне сказали, что потолка нет.

— Потолка нет, — повторила она. — Мальчик, «потолка нет» — это не подарок. Это значит, что тебя ничто не остановит раньше, чем ты порвёшь себе каналы. Всех остальных останавливает их собственная ёмкость: упёрся, отдохнул, живёшь дальше. Тебя не остановит ничего, и ты это заметишь только в тот момент, когда уже поздно.

Она сняла с верёвки последнюю прищепку и положила её на бочку.

— И запомни, чем это кончается у всех остальных. Берёшь стихию, упираешься, берёшь вторую, третью. После четвёртой упираешься так, что не идёт уже ничего: источник рассчитан на то, что в него вложили при рождении, и больше в нём места нет. Это и есть Предел, и это вершина. И это не «трудно дальше». Дальше не бывает. Кто дошёл, тот дошёл, и остаток жизни живёт с тем, что взял.

— И много дошедших?

— На всю империю — несколько, и их знают по именам, — сказала она буднично, как говорят о вещах, которые не обсуждают. — К ним и едут, когда становится совсем плохо.

Я смотрел на таз с бельём и молчал.

Предел. Просто Предел, без числа.

Дома у него было число. Он назывался Первым, за ним стоял второй, за вторым ещё, и человека, взявшего первый, считали начавшим. Упиралось всё на том же месте — после четвёртой стихии источник переставал принимать. Разница была в одном: здесь на этом останавливались, а дома через это проходили. Источник ломают целиком, до последней нити, и собирают на его месте новый. Раз в поколение, и удавалось это немногим, а выживших полгода не выпускали за ворота. Я стоял рядом дважды и помню, как человек выглядит на второй неделе.

Наталья Ивановна подняла таз и отнесла его к крыльцу. Где-то за сараями кудахтали куры.

Сказать ей было нельзя. За вопросом «откуда» пошёл бы второй, и разговор про каналы кончился бы, не начавшись.

И то, за что здесь отдали бы что угодно, мне не годилось ни на что: ломать было нечего.

— Сколько у меня времени? — спросил я.

— До чего?

— До первого разрыва.

Наталья Ивановна взглянула на меня и впервые за всё утро чуть изменилась в лице, и не в форме — в лице.

— Вот за этот вопрос я, пожалуй, останусь, — сказала она. — Обычно спрашивают, как стать сильнее.

Мы вернулись в квартиру, и она заварила новый чай, и делала это медленно, будто решала, с чего начать.

— Первое, — сказала она, садясь. — Твой отец три дня назад ответил Кровиным официально. Через Канцелярию, письменно. Формулировка: «предложение отклонено без встречных условий». Копию я читала.

Я поставил чашку на стол.

— Это не «мы подумаем», — продолжала она тем же ровным голосом, каким читала бы сводку о поставках хлеба. — Это «нет» на бумаге, с печатью и датой, и переиграть его нельзя. Человек, который двадцать лет держал род тем, что не давал никому повода, за неделю выбрал самый громкий способ повод дать.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что тебе не скажет он.

В квартире было тихо. За окном во дворе кто-то гремел ведром.

Я сидел и пытался понять, что чувствую, и не мог, потому что чувствовал сразу две вещи. Первая была профессиональная и простая: он всё испортил, теперь у Кровиных развязаны руки и они это знают. Вторая была хуже. Отец влез в это ради меня и платить собрался сам.

За две жизни со мной такого не делали.

Я отложил это в сторону, чтобы разобраться позже.

— Второе, — сказала Наталья Ивановна. — Ты сейчас думаешь про склад.

Я поднял голову.

— Не льсти себе, это не проницательность. — Она подвинула ко мне сахарницу. — Любой, кто хоть раз воевал расчётом, а не армией, на твоём месте думает про склад. Поставщик держится на веществе, вещество лежит в одном месте, нет вещества — нет поставщика. Мысль правильная и старая, ей лет пятьсот.

— И?

— И у тебя нет людей. — Она размешала сахар. — Ни одного. Ты можешь спланировать что угодно, и оно останется на бумаге, потому что склады не берут в одиночку, а те трое, кого ты уронил во дворе, — трое чужих мальчишек, которым не повезло.

Я молчал, потому что возразить было нечем.

— Учить я тебя буду, — сказала она. — Не потому, что мне