Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

class="p1">Дом четырнадцать оказался обычным доходным домом с облупившейся штукатуркой и водосточной трубой, разошедшейся по шву. Во дворе сохло бельё. У подъезда стояла бочка с водой, и в ней плавал берёзовый лист.

Никакой охраны. Никаких людей в тёмно-синем. Дверь в подъезд не запиралась вообще.

Квартира три была на втором этаже, и открыли мне сразу, будто стояли за дверью и ждали.

Старуха.

Маленькая, сухая, лет под восемьдесят, в тёмном платье и вязаном платке на плечах. Лицо в мелких морщинах, руки в пигментных пятнах, спина согнута так, что смотреть ей приходилось снизу вверх. От неё пахло валерьянкой и чем-то травяным.

— Заходи, заходи, — сказала она недовольно. — Сквозит.

Я вошёл.

Квартира была под стать дому: три комнаты, потёртый паркет, буфет с посудой, на стене выцветшая фотография в рамке. На кухонном столе стоял чайник и две чашки. Две.

— Дмитрий Сергеевич будет? — спросил я.

— Не будет. — Старуха прошла мимо меня, села к столу и подвинула ко мне вторую чашку. — Садись. Наливай себе сам, у меня руки трясутся.

Я сел и налил.

И вот здесь стало интересно, потому что я поймал себя на очень простой вещи: я вошёл в чужую квартиру, сел за чужой стол и налил себе чаю, и всё это время внутри у меня не сработало ничего. Ни настороженности, ни счёта выходов, ни привычного зуда под лопаткой.

Меня не насторожила старуха. Именно поэтому я и насторожился.

Раньше я бы уже стоял. Здесь я расслабился, потому что старая женщина в вязаном платке — это самая безопасная картинка, какую вообще умеет собрать человеческая голова, и кто-то очень хорошо это знал.

Я поставил чашку.

— Долго думал, — сказала старуха.

— Секунд сорок.

— Долго. — Она отхлебнула из своей чашки. — Хотя для восемнадцати лет — почти неприлично быстро. Вот с этого и начнём.

Она поставила чашку на блюдце, и на этом старуха кончилась.

Перемена шла плавно и очень быстро, как расходится в воде капля чернил, если смотреть в обратную сторону. Морщины разгладились от середины лица к краям. Пигментные пятна ушли с рук, будто их стёрли ладонью. Спина выпрямилась, и платок сполз с плеча на спинку стула, потому что плечи под ним стали шире и выше.

За столом сидела женщина лет двадцати пяти.

И сидела она по-приёмному: подбородок чуть выше, чем нужно, спина не касается спинки, руки сложены на столе красиво. Тёмные волосы легли на плечи волной, которой полсекунды назад не было. Платье не переменилось, но теперь оно тянуло в груди и висело в талии. Замысел был понятен. Губы стали полнее. Ресницы длиннее.

Меня разглядывали и ждали.

Я долил себе чаю.

Красивых женщин мне подсылали столько раз, что это давно перестало быть даже поводом для раздражения. Здесь я к тому же сидел в теле, которому восемнадцать, и вот на нём проверка как раз и должна была сработать: восемнадцатилетний мальчишка обязан покраснеть, отвести глаза или, наоборот, посмотреть слишком прямо. Что-нибудь сделать.

Тело хотело. Оно у меня молодое, кровь в нём шла куда положено, и отвечать на такую женщину было его прямой работой — эту работу оно знало и без меня. Когда и на что мне реагировать, пока решал я. Именно пока: за десять дней я успел заметить, что тело говорит тем громче, чем больше через него проходит.

Я взял чашку и стал ждать, когда мне скажут, зачем я здесь.

Пауза продлилась дольше, чем полагалось.

Потом форма изменилась снова, и на этот раз без всякой плавности — коротко, за долю секунды, одним переставлением.

Волна из волос ушла: они собрались назад, в тугой узел, открыв лоб и уши. Плечи остались широкими, но грудь и талия перестали спорить с платьем, и оно сразу село как надо. Лицо стало другим и перестало быть предложением. Скулы жёстче. Губы обычные. Под левым глазом появился тонкий белый шрам, которого не было ни у старухи, ни у той, второй.

Напротив меня сидела женщина, которая много лет ходила в строю и не собиралась это скрывать.

— Так удобнее? — спросила она.

— Так честнее.

— Честнее, — согласилась она. — Меня зовут Наталья Ивановна. Ты, судя по лицу, уже понял, кто я, и не понял только одного: почему я четыре года выгляжу на восемьдесят.

— Чтобы не быть событием.

Она подобралась.

— Продолжай.

— Вы вторая по силе женщина империи. — Я поставил чашку. — Такой человек не может просто приехать в город. Он приезжает, и в тот же день это становится новостью, и половина людей начинает делать не то, что собиралась, а то, что теперь надо делать при вас. Проще быть старухой в квартире с бельём во дворе. Старуху никто не считает.

— За четыре года это первый раз, когда мне не пришлось объяснять, — сказала Наталья Ивановна. — Обычно объясняю дважды и всё равно не верят.

Она отодвинула чашку.

— Теперь неприятная часть. Я здесь не потому, что мне тебя жалко, и не потому, что мне интересно. Меня отозвали. Лично. Первый раз за четыре года, и в бумаге стояло одно слово: учить.

— Кого?

— Тебя. — Она сказала это без выражения. — И я приехала посмотреть, что за мальчик заставил Императора вспомнить, что я вообще существую.

Двор за домом был маленький, в три сарая, с натянутой верёвкой и вытоптанной землёй посередине. Бельё она сняла сама, аккуратно, и сложила в таз, прежде чем мы вышли на середину.

— Бей.

— В вас?

— В воздух. — Она стояла в четырёх шагах, руки за спиной. — Мне не нужно, чтобы ты в меня попал. Мне нужно посмотреть, что происходит с тобой, когда ты работаешь.

Я ударил в пустоту, вложив столько же, сколько на полигоне.

— Ещё.

Я ударил ещё. И ещё. К десятому она сказала «хватит», подошла и взяла меня за правое запястье двумя пальцами, как берут за лапу собаку, которую собираются осмотреть.

Стояла так секунд двадцать.

За эти двадцать секунд у меня внутри произошло то, чего я не заказывал. В груди развернулось — тяжело, медленно, с той же ленивой уверенностью, что и на плите. Тогда я решил, что дар потянулся к чужой мане и не сумел её взять, и на этом успокоился.

Маны в ней было столько, что я ощущал её кожей, как жар от печи в двух шагах. Дар прошёл мимо.

Он выбрал сторону сам, без меня, и пошёл к чему-то, что лежало в ней отдельно от силы. К чему именно, я не понял: у этого не было ни веса, ни плотности — ни одного свойства,