Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

не подойдёт никто, потому что тронуть подзащитного — это не спор двух родов, это оскорбление короны, и за это вешают независимо от титула. — Он поставил флягу на скамью. — А на двадцать четвёртый к вам придут. И придут подготовленными, потому что защите вашего рода через двадцать три дня исполняется ровно десять лет, и всё это время дата стояла в календаре. Не у вас одного.

— Вы говорите так, будто это честно.

— Я говорю так, будто это расписание. — Он встал. — Честность здесь ни при чём. Расписание есть, и оно вам известно, а это, Григорий Андреевич, роскошь, которой у большинства покойников не было.

Он пошёл к лестнице.

— Дмитрий Сергеевич.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Канцелярия будет вмешиваться?

— Канцелярия уже вмешалась. — Пауза вышла такой длины, чтобы я успел додумать сам. — Она приставила к вам меня и смотрит, что из этого выйдет. Всё остальное — ваше личное дело, и я вам в нём не помощник.

Двоих я заметил в тот же день, на лекции по теории потоков.

Заметил не потому, что они делали что-то неправильно, а потому, что делали всё правильно и в одном ритме. Когда преподаватель отворачивался к доске, оба опускали глаза в тетради. Когда я менял позу, ни один не поднимал головы. Случайные люди в аудитории так себя не ведут. Им велели не привлекать внимания, и они поняли это буквально.

Один был рыжий, крупный, с тяжёлой челюстью. Второй был тонкий и писал не переставая — включая те минуты, когда преподаватель молчал.

Я досидел лекцию до конца и вышел не в ту дверь, в которую выходили все.

Проверять хвост разговором — глупость, которую совершают один раз в жизни. Проверяют маршрутом. Я прошёл через северную галерею, где мне было нечего делать, спустился на первый этаж, поднялся обратно на третий по другой лестнице и остановился у окна, будто мне понадобился вид на двор.

Рыжий отвалился на второй лестнице. Тонкий дошёл до третьего этажа и остановился шагах в пятнадцати, у стенда с расписанием, который он к этому моменту должен был знать наизусть.

Не пара. Рыжий — глаза в аудитории, а ходит за мной тонкий.

Я стоял у окна и разглядывал в стекле его отражение: как он держится. Плечи опущены, руки в карманах, вес на пятках. Он не боялся меня и не готовился драться. Он отрабатывал скучную повинность и ждал, когда она кончится, и платили ему за неё не слишком щедро.

Через полчаса я нашёл его в столовой, за дальним столом, и досмотрел то, чего не увидел бы, если бы искал специально. Он ел без всякого интереса, а перед едой достал из внутреннего кармана маленькую тёмную склянку, отсчитал в стакан с водой несколько капель и выпил залпом, с привычной гримасой, с какой пьют лекарство, которое пьют давно.

Склянка была тёмного стекла, с плотной пробкой, и он убрал её обратно во внутренний карман, а не в наружный: такое не разбивают и не теряют.

Я доел свой обед, ни разу не посмотрев в его сторону, и вышел раньше него.

Хозяйственный архив Академии помещался в полуподвале под западным крылом, и попасть туда оказалось проще, чем в любую аудиторию: дверь не запиралась, потому что запирать было не от кого.

Я спустился туда вечером, сказав себе, что зайду на четверть часа.

Внутри стояло восемь стеллажей от пола до потолка, лампа под жестяным абажуром и стол, за которым сидела женщина лет семидесяти в вязаной кофте поверх форменного платья. Она подняла на меня глаза, посмотрела на белую голову, на форму первого курса и вернулась к своей работе.

— Книги закупок за какие годы вам нужны? — спросила она, не поздоровавшись.

— Почему вы решили, что мне нужны книги закупок?

— Потому что за учебниками ходят наверх, а сюда за двенадцать лет спускались четыре человека, и трём из них были нужны книги закупок. — Она перевернула страницу. — Четвёртый искал уборную.

Она не спросила ни моего имени, ни зачем мне это, ни почему я пришёл в девятом часу вечера. Она молча принесла мне три тома в потёртых переплётах, показала, где лежат остальные, и вернулась за свой стол.

Я просидел там четыре часа вместо четверти.

И должен признаться в вещи, которая в моём положении выглядела неуместно: мне там было хорошо. Вокруг меня всю жизнь стояли люди, которым от меня что-то было нужно, и не находилось ни одной комнаты, где я мог бы просто сидеть и работать, не отвечая ни на один вопрос. Здесь пахло пылью и клеем, лампа над столом чуть слышно звенела, старуха переворачивала страницы, и никому не было до меня дела. Я поймал себя на том, что не тороплюсь, и не стал с собой спорить.

Книги закупок — вещь скучная и поэтому честная. Никто не подделывает счета за мыло.

К полуночи я знал следующее.

Академия закупала алхимию у одного поставщика с восемьдесят второго года: восстановительные составы для лазарета, реагенты для лабораторий, стимуляторы для полигонов. Никакой монополии в бумагах не значилось. Значилась цена, и она была ниже рыночной на четверть, а по некоторым позициям — вдвое.

Так не торгуют. Так покупают.

Дальше было интереснее. В тех же книгах шли отдельной строкой частные стипендии — деньги, которые вносили роды за обучение не своих детей. Практика обычная: род платит за одарённого мальчика из обедневшей семьи, тот выходит из Академии с обязательством, которое в бумагах называется «служением», а в жизни — вассалитетом.

Стипендий от одного и того же плательщика в списке стояло четырнадцать.

Я переписал имена в тетрадь и нашёл среди них обоих: рыжего звали Тарасов, тонкого — Щеглов, оба второй курс, оба на полном содержании с первого года.

— Нашли? — спросила она, не поднимая головы.

— Нашёл.

— Тогда унесите тома на место сами. Мне тяжело.

Я унёс. У третьего стеллажа она сказала мне в спину, всё так же не оборачиваясь:

— Их четырнадцать в списке. В Академии их восемнадцать.

Я поставил том на полку и постоял перед стеллажом.

— Откуда четверо?

— Оттуда, что за четверых платят не деньгами. — Она наконец подняла глаза. — Молодой человек, я сижу здесь двенадцать лет и вижу все бумаги этого заведения, кроме тех, которые до меня не доходят. Так вот, до меня не доходят четыре бумаги в год, и это единственное, что я про них знаю. Идите спать.

Щеглов взял меня в оборот на четвёртый день, и подготовился он неплохо.

Я возвращался с полигона в двенадцатом