Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

крейсер, просто в сухопутные перешел. Прям как ты, дядь Петь!

Калюжный хохотнул, сдвинул Кольке шапку на глаза. Постояли ещё. Где-то за спиной снова ударила батарея — те самые девять стволов, голос мёртвого корабля, упрямо бивший по пока живому врагу.

Колька, задрав голову, разглядывал чужую погибшую красоту. И на Петра, который наконец-то получил письмо и теперь стоял прямой, успокоенный, отгоревавший своё.

— Всё, мужики, — посмотрев на часы, решил я. — Насмотрелись. Приказ был вернуться засветло.

— Пошли, — кивнул Петро.

И мы пошли обратно — мимо батареи, которая всё била и била, через избитый, но живой город. Домой, на позиции.

Глава 8

Судьба газет в Красной армии незавидна — почти сразу разбираются на самокрутки. Политрук даже не пытается просить сначала хотя бы прочитать — знает, что смысла нет, поэтому важное зачитывает нам сам, на политинформации.

Собственно поэтому я и удивился, когда Мальцев принес свежую (свежайшую из тех, что до нас добрались) «Красную звезду» прямо на позиции.

— Василий Кузьмич, посмотри-ка, вроде про твоих, — протянул мне лист Мальцев.

— Спасибо, Семен Игнатьич, — поблагодарил я. — Какая из? — спросил о россыпи небольших статей.

— Третья полоса, внизу, — подсказал он.

Я взял. Заметка была короткая, в подвале страницы, под бодрым заголовком про действия в тылу врага. Заметка рассказывала о группе диверсантов, которая по осени освободила из вражеского плена больше двух десятков красноармейцев. Место действия — абстрактное «близ Одессы», но мне этого хватило, чтобы все понять. Хватило, чтобы тугой узел где-то внутри развязался. Как ни крути и не обосновывай (а я в полном праве!), все равно получилось, что людей я бросил.

Статья так и говорила: командир группы, не имея возможности вывести всех к своим через занятый врагом большак, принял сложное решение — разделил людей и доверил вывод основной части местному проводнику, старому охотнику. Решение оказалось верным: группа вышла к Николаеву, семнадцать человек спасены. Проводник, шестидесяти девяти лет от роду, представлен к медали.

Имени командира в заметке не было. И Журавлева с Прохоровым не было. Был только дед — Ефим Ефимович Каменев. Спасибо, дед.

— Отлегло? — с улыбкой спросил политрук.

— Отлегло так, что хоть пляши, — улыбнулся в ответ я. — Самое трудное решение в моей жизни было.

В двух жизнях.

— Ефим Ефимович не подвел.

— Видел бы ты его, Семен Игнатьевич, — продолжил я радоваться. — Настоящий человек леса. Охотник. Рассказывал — у него в сапогах под каждую мозоль своя вмятинка.

Посмеялись.

— Ему ж за семьдесят уже. Борода седая лопатой, — я поморщился. — А я на него семнадцать человек навесил. А он взял — и вывел. Просто потому, что не мог иначе.

— Война, — серьезно ответил Мальцев. — Ты, Василий Кузьмич, хороший человек и хороший солдат. Знаю — раз оставил людей на деда, значит чувствовал, что дед их выведет.

— Ладно, чего уж теперь, — отмахнулся я. — Вывел — и слава Богу.

Деликатно улыбнувшись «религиозным пережиткам», политрук поднялся:

— На память тебе оставлю, — кивнул на газету. — Смотри, чтобы на цигарки не сперли.

— Я им сопру, — пообещал я.

* * *

Под вечер пришло пополнение. Маршевая рота добиралась морем, на корабле, и до нас добралась закопченной, напуганной и мокрой — немецкие самолеты мешали плыть. Пятерых из пулеметов скосили, но остальные добрались.

Кравченко распределил, и моему, стоящему на самом опасном направлении взводу, логично досталось аж четверо. Двоих я отправил к Ревазу, усиливая приоритетный для немцев стык, а двоих — в родное, третье отделение к Владимиру.

Первый из этих двоих был мужик лет двадцати пяти, крепкий, основательный, с медлительными движениями человека, привыкшего к тяжёлой работе. Звали Прохор Зыков. Из-под Вологды, плотник. Говорил мало, окал, на вопросы отвечал обстоятельно, будто бревно тесал.

— Семейный? — спросил я, оглядывая его.

— Женатый, — кивнул он. — Двое. И третий к весне будет, жена писала.

— Это хорошо, — от души порадовался за него я. — Не высовывайся, прижимайся к земле и спокойно работай — тогда еще наплодить успеешь.

— Так точно, товарищ лейтенант, — козырнул он.

Второй… Ох, второй.

Второй был совсем молодым — Федя Лапин, восемнадцати (ага, видели мы ваши восемнадцать) лет, тощий, вихрастый, с торчащими ушами и с горящим взглядом отличника, которому очень хочется что-то сделать и получить за это похвалу. Ох, пацаны, что же вы делаете?

— Стрелять умеешь? — спросил я.

— Умею! — выпалил Федя. — В осоавиахиме на «ворошиловского стрелка» сдавал! В учебке был отличником боевой и политической подготовки, товарищ лейтенант!

— И машину водить умеешь? — спросил я.

— В осавиахиме учат всему, товарищ лейтенант!

— А тому, что здесь мишени в ответ стреляют, а сверху на головы снаряды падают, учили? — спросил стоящий неподалеку Колька.

Я моргнул, сглотнул ком.

— Я не боюсь! — с вызовом посмотрел на него Федька.

— Зря, — буркнул я. — Кто не боится, того первым в землю кладут. Ты бойся, Федь. Только бойся — правильно. Коль!

— Я!

— Прикрепляю тебя к Коле, — сказал я Федьке. — Коль, — повернулся к «ветерану». — Помрет — с тебя спрошу.

— А чей-то с меня? — расстроился Колька. — Они из учебки дурные, на рожон лезут, товарищ лейтенант!

— Сам-то давно с учебки пришел, «старик»? — подколол его Владимир.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Есть, товарищ лейтенант, — уныло козырнул Колька и, понизив для солидности голос, важно обратился к Федьке. — Пошли, салага, покажу хозяйство.

Я посмотрел на Федьку. Тот посмотрел в ответ. Потом отвернулся и пошел за Колькой.

— Перво-наперво запомни, — удаляясь от нас, вещал тот. — Если слышишь «ложись!», не важно от кого, сначала падаешь, и только потом думаешь. Понял?

— Да этому в учебке первым делом и учат, — буркнул Федька.

Я смотрел им вслед и изо всех сил старался не вспоминать, как всего несколько месяцев назад точно так же самого Кольку водил за собой Сашка. Те же слова, та же напускная бывалость, та же замаскированная под лень радость от того, что командир доверил важное дело. Круг замкнулся. Я загнал эту мысль поглубже. Светлый день. Дед вывел семнадцать человек, у Зыкова к весне будет третий, у Феди горят глаза. Нечего