Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

химии. Даже немцы из Carl Zeiss, с их вековыми традициями, не могли создать линзы с нужной точностью. Поэтому я пошел принципиально другим, хитрым обходным путем: полностью выгрузил из памяти чертежи литографов на укрупненные три микрона. Для моего родного двадцать первого века это был безнадежно устаревший техпроцесс для простейших промышленных контроллеров. Но для одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года это была абсолютная, недосягаемая, божественная вершина человеческой цивилизации, опережающая американскую корпорацию Intel ровно на двадцать с лишним лет.

За толстым стеклом глубокой вакуумной камеры, на специальном тяжелом гранитном столе, который плавно, без малейших вибраций парил в воздухе на мощной магнитной подушке, лежала зеркально-чистая кремниевая пластина. Вокруг нее замерли манипуляторы.

— Юстировка лазера полностью завершена, товарищ Государственный советник, — четко, по-военному доложил молодой советский инженер в маске, сидевший за главным пультом управления ЭВМ. — Новейшая оптика Carl Zeiss из Оберкохена встала идеально, ювелирно. Общая погрешность луча по осям — менее ста нанометров. Мы полностью готовы к экспонированию новой партии кристаллов «М-1».

— Запускай, — спокойно скомандовал я, заложив руки за спину.

Сканер глубоко, утробно и глухо ухнул, по цеху прошла едва заметная звуковая волна. Мощный луч ультрафиолета, пройдя через сложнейший, уникальный каскад кварцевых линз, перенес принципиальную схему процессора, пересчитанную и укрупненную мной под физические параметры три микрона, прямо на чистый кремний.

В оригинале из моего будущего этот чип был размером с ноготь большого пальца. Наш же советско-германский «М-1» получался размером с хорошую карманную книгу в твердом переплете. Да, он потреблял в разы больше энергии и работал не на трех гигагерцах, а всего на двадцати мегагерцах стартовой тактовой частоты. Но благодаря гениальной, чистой RISC-архитектуре, этот кремниевый «толстяк» в один микросекундный такт просчитывал такие колоссальные, неподъемные объемы данных, которые американские ламповые гиганты вроде ЭНИАК, размером с трехэтажный дом, обсчитывали бы неделями, сгорая от перегрева ламп.

— Вот они, наши новые микросхемы, мозги новой эры, — Берия с благоговением и гордостью указал на готовые, переливающиеся радужкой пластины, которые автоматический манипулятор бережно переносил в герметичные контейнеры. — К концу года мы полностью, со стопроцентным запасом закроем потребность в чипах для всех систем наведения межконтинентальных ракет Р-7 Королева. Мы установим их на новые атомные подводные лодки, дадим преимущество ПВО и, конечно, соберем первые портативные носимые радиостанции для наших тренеров на льду. Американцы наивно думают, что контролируют весь мир с помощью своих огромных авианосцев, баз и грязных долларов. Они просто еще не знают, несчастные, что весь их хваленый капиталистический мир уже вчистую, всухую проиграл нашему сибирскому кремню и немецкому порядку.

В этот самый момент ко мне быстро, стараясь не шуметь, подошел дежурный офицер связи МГБ. Он вежливо протянул запечатанный пакет с красной полосой — правительственную телеграмму от генерала Власика из Москвы. Я сорвал печать и быстро пробежал глазами по строчкам: «Спецэшелон со сборной СССР и немецкой ледовой делегацией отправляется через два часа. Товарищ Государственный советник, вас срочно ждут в манеже».

— Пора лететь в Москву, Лаврентий Павлович, — спокойно сказал я, бережно складывая плотный бланк телеграммы в карман комбинезона. — Скоро Италия, Кортина-д'Ампеццо. Покажем миру, как поет на льду наша обновленная «Красная Машина».

Берия крепко, со всей силой по-мужски пожал мне руку на прощание. Его глаза за стеклами пенсне хитро, торжествующе и опасно блеснули в полумраке смотровой галереи:

— Лети, Володя. Наш технологический, промышленный тыл теперь прикрыт намертво, скалы не подведут. Удачи тебе, Ворон. Покажи им там высший класс. Сделай их красиво.

Когда Берия отошёл к группе инженеров, обсуждавших параметры следующей партии кристаллов, я ненадолго остался один у смотрового стекла вакуумной камеры. Я смотрел на кремниевую пластину, на переливающуюся радужку микросхем, и думал о том, что я делаю. Я только что запустил процесс, который через несколько лет приведёт к созданию цифровой нервной системы всей державы. Я только что изменил будущее. И я знал: назад дороги нет. Никогда.

На настенном календаре штаба официально, ярко горел январь одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Время пришло.

Друзья, вышла моя новая книга "Маэстро Тифлиса". Чтобы не пропустить выход новых книг и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 6. Тевтонский аксель и сибирский лёд.

Глава 6. Тевтонский аксель и сибирский лёд.

ГЛАВА 6.

Зимой одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего — пятьдесят четвёртого года, едва улеглись первые страсти по «Тевтонскому заслону», закрытый каток секретного «Красноярска-26» под Дивногорском принял первую группу немецких фигуристов. База была выбрана не случайно — подальше от любопытных глаз иностранных разведок, в самом сердце сибирской тайги, где даже случайный прохожий был бы немедленно замечен оперативниками МГБ.

Для немецких спортсменов, спешно привезенных в СССР сразу после того, как воссоединенная Германия официально стала семнадцатой союзной республикой, этот закрытый спортивный комплекс казался чистилищем.

Немецкие фигуристы прилетели в Сибирь растерянные, настороженные и откровенно напуганные. Воспитанные на жестких пропагандистских штампах капстран, они искренне ждали от советского руководства тоталитарного давления, унылой политмуштры и «злых подколок» от новых товарищей по ледовой команде.

Особенно сильно нервничала Лиза — в реальной, моей старой истории известная как Гунди Буш, главная олимпийская надежда Германии. Семнадцатилетняя хрупкая девчонка с огромными, испуганными глазами шла по Дивногорскому манежу так, словно её вели на расстрел.

Я стоял у бортика, наблюдая за ней. Внутри меня старик-тренер усмехнулся — он видел таких сотни. Талантливые, но напуганные. Те, кто не верил в себя. Те, кого нужно было сломать и собрать заново.

— Герр Владимир, — тихо подошел ко мне Фреймут, бывший чемпион ФРГ, высокий, худой парень с арийской внешностью и педантичными манерами. — Мы... мы не знаем, чего ожидать. Нас предупреждали, что русские — варвары. Что они заставят нас работать до изнеможения. Что нас будут допрашивать.

Я посмотрел на него спокойно:

— Фреймут, вы профессионалы. Я тоже профессионал. Мы здесь не для политики. Мы здесь для спорта. Если вы будете работать — я буду работать с вами. Если вы будете халтурить — я найду тех, кто будет работать. Понятно?

Он кивнул, но я видел: он не до конца понял. Он ждал другого. Он ждал идеологических лекций, политических допросов, принуждения.