Читать книгу - "Фантастика 2026-215 - Александр Изотов"

Снаряды экономить адмирал не велел: среди транспортов сопровождения были и корабли-артиллерийские погреба. Они держались на приличном расстоянии от десантных посудин, тщательно охраняемые от возможного (но маловероятного) визита субмарин противника. Под прикрытием огня броненосцев пошли многочисленные тральщики. Которые стали пробивать путь через минные поля, частично их конфигурацию получили от императора Вильгельма (операцией по минным постановкам руководил германский адмирал Сушон). После полуторачасового обстрела батарей началась высадка десанта. На Анатолийский берег высаживался Корниловский полк, на Европейский — Нахимовский. Полки Отдельной Черноморской десантной дивизии назвали в честь великих русских флотоводцев, руководивших обороной Севастополя. Исключением был только Царегородский полк, но и название у него было действительно исключительное!

После удачной первой волны десанта к побережью подошли подготовленные баржи. Которые заякорили и стали причалами для кораблей с небольшой осадкой, которые принялись перебрасывать основные силы десанта. Болгарскую дивизию — на Европейский берег, русскую — Анатолийский. Пока Киселёв и Слащёв занимались созданием и укреплением плацдарма, собираясь развивать наступление вглубь вражеской территории, тяжелые бронированные корабли Черноморского флота пополнили артиллерийские погреба. Тральщики занялись расчисткой фарватера Босфора, который оказался не настолько загажен минами, как подходы к нему. Туда сбрасывали взрывоопасные подарки не только османы, но и русские, которые постарались блокировать пролив, чтобы не выпускать в Черное море германские крейсера, переданные османам.

К вечеру подошла вторая волна десанта, намного более внушительная: две болгарские пехотные дивизии и три русские — из состава Резервной армии. Над Стамбулом нависла угроза падения.

*["1] Он же современный Эдирне, он же тогда более известен как Адрианополь, но его болгарское название — Одрин.

*["2] На тюркских языках (в т.ч. турецком) «кирдык» означает крах, конец, пипец…

Глава шестнадцатая

Петр чувствует себя необычайно живым человеком

Глава шестнадцатая

В которой Пётр чувствует себя необычайно живым человеком

Москва. Коломенское. Царские палаты

11–15 марта 1918 года

(Лейб-медик императорской семьи Евгений Сергеевич Боткин)

Сначала простуда показалась Петру не опасной. Но вот у Ларисы Рейснер на этот случай было совсем другое мнение. Она подняла на ноги лучших врачей Москвы (а по ним качеству в целом медицины бывшая старая, а теперь новая столица постоянно старалась утереть нос холодному и стылому Петербургу). Местные светила рекомендовали царю постельный режим, обильное питье и порошки при лихорадке. Слава Богу, что времена, когда единственным действенным методом лечения оставалось кровопускание канули в Лету. На второй день болезни приехал Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик императорской семьи. На эту должность сына великого терапевта, чьим именем названа опасное заболевание, поставил еще покойный император Николай, сам врач ожидал своей скорой отставки. Это была обычная практика: новый государь, новый лейб-медик. Но Пётр сумел присмотреться к этому немного нескладному интеллигентному человеку в круглых очочках, который подслеповато щурился, но при этом не пропускал ни одного симптома заболевания. Кем-кем, а врачом Евгений Сергеевич был, что называется, от Бога. Он привез сушеную малину и приказал делать из нее отвар и поить царя при повышенной температуре. А вот новомодного аспирина, который царю подкинул какой-то придворный типус, настоятельно советовал избегать, мол ничего хорошего про него в лечении испанки не слышно.

Интересно, что через пятьдесят лет появились исследования, которые говорили, что массивные дозы ацетилсалициловой кислоты, которые при эпидемии испанского гриппа массово назначали служители Асклепия[1], до 30 грамм в сутки принесли больше вреда, чем пользы. От осложнений после такого лечения умирали куда как более надежно, чем от самой инфекции[2]. Так что постфактум следует признать, что осторожность доктора Боткина спасла Петру жизнь.

Кроме того, Евгений Сергеевич оказался настоящим патриотом своей страны, а его главной чертой характера оставалась преданность: своему ремеслу. Науке, семье, государству, императору. Старший сын лейб-медика, Дмитрий, погиб на германском фронте еще в роковом четырнадцатом, в самом начале этой страшной бойни. Юрий, средний, оставил Александровский лицей и поступил вольноопределяющимся в армию, оказался в лейб-гвардии 4-м стрелковом полку. Младший, Глеб, тоже рвался на фронт.

На третьи сутки, когда Пётр подумывал уже вставать, ему неожиданно стало значительно хуже. Температура подскочила до тридцати девяти, он начал гореть еще сильнее, дыхание стало прерывистым, к концу дня ему стало совсем плохо, жар никак не спадал. Лейб-медик назначил растирания с уксусом, которые охлаждали кожу и сбивали жар. Лариса, Боткин и наследник Георгий не отходили от постели императора. Михаил периодически бредил, что-то говорил, звал Наташу, потом забывался тяжелым сном и опять, в туманном сознании что-то выкрикивал: то на голландском, то на немецком.

— Завтра ожидается кризис, Лариса Михайловна. — Боткин выглядел уставшим, но при этом собранным и внимательным, как никогда. — Главное, следить, чтобы его сердце выдержало этот удар. Возможно… — он как-то нелепо что-то пожевал губами. Как будто пробовал свои слова на вкус. — Придется делать инъекции камфоры, чтобы поддержать работу его сердца.

Пётр бредил.

Это был странный бред, ибо в этом состоянии его сознание периодически куда-то пропадало, а наверх всплывало личность прежнего владельца, настоящего Михаила Александровича. Оказывается, он постоянно был где-то в подвалах разума, все видел, ощущал, но после смерти Брасовой не хотел даже пытаться вернуться. Всю свою взрослую жизнь Михаил хотел одного: избежать короны. Он не чувствовал в себе моральной силы, чтобы править, был слишком мягок, в конфликтном случае предпочитал бегство либо поиск компромисса. Брак с Натальей для него поначалу стал средством достижения своей цели, но морганатическая связь переросла в любовь, настоящую, искреннюю. И теперь… Пётр неожиданно понял, что империя действительно находилась на грани краха: просто из тех Романовых, которые могли прийти к власти, не оказалось ни одного, который мог бы править! Вакуум власти! СЕМЬЯ разрослась, многочисленные родственники сидели на хлебных местах, каждый имел свою свору прихлебателей, но при этом царствовать… НЕКОМУ!

Сквозь бред, спутанное сознание, громкий шепот сознания Михаила к Петру постепенно приходило понимание того, что ему дана власть для того, чтобы его детище, его Империя не обратилась прахом. Что для него была империя? Пётр понял, что в первой его жизни оставался эгоистом, он создавал новую Россию ради своего величия! Ради своей собственной власти. Ибо в его понимании император и империя (простите за тавтологию) — одно и тоже. Сначала власть оказалась средством выживания, позже — воплощение его мечты о том, чтобы его неповоротливая сермяжная крестьянская страна стала хоть чем-то похожа на динамическую промышленную Европу.

Что изменилось сейчас? Пришло понятие ответственности. За своё детище! Это то, что он выстраивал своей