Читать книгу - "Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров"

склонилась. Он стал похож на старика, хотя ему не было и пятидесяти.

— Хорошо, — процедил он наконец. — Я соберу необходимые сведения.

Я смотрел на него и чувствовал: он не сдался. Он сломался, но не сдался. В его глазах, даже потухших, всё ещё тлел огонек. Огонек ненависти, который ничем не затушить. Майор будет искать способ убить меня или подставить. Будет соблюдать букву соглашения, но только до тех пор, пока не найдет лазейку.

Но это уже неважно. Главное, что он будет работать на нас. А там посмотрим.

— Способ связи — прежний, — сказал я, вставая и беря со стола фуражку. — Будь здесь каждое утро в десять.

Я повернулся и пошел к выходу. Проходя мимо столика, за которым сидели офицеры Люфтваффе, поймал на себе их любопытные взгляды — видимо, мое поведение показалось им странным. Лейтенант, севший без спроса за столик к майору, что–то говоривший ему, а потом ушедший, даже не козырнув. Но я проигнорировал их, толкнул дверь и вышел на улицу.

Морозный воздух ударил в лицо, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. В кафе, несмотря на запах кофе, мне казалось, что я задыхаюсь. Слишком тяжелой была атмосфера рядом с этим человеком. Слишком много ненависти, слишком много боли, слишком много воспоминаний.

Я медленно пошел по Кайзерштрассе, стараясь тщательно записать в памяти всё то, что только что произошло. Стараясь запомнить во всех подробностях каждую эмоцию на лице Вондерера, каждую складку на его черной шелковой повязке и каждое слово, которое я ему сказал. Это была работа. Просто работа. Самая грязная, самая тяжелая, самая необходимая работа на свете. Но это не означало, что от неё нельзя было получить хоть какое-то удовольствие.

Глава 5

Глава 5

5 февраля 1942 года

Вечер

Я медленно шел по Кайзерштрассе, стараясь дышать ровно и глубоко. Морозный воздух обжигал легкие, вырывался наружу облаками пара, но внутри все еще полыхало то странное, пьянящее чувство, которое я испытал в кафе. Унижение Вондерера было слаще любого самого изысканного блюда. Это порадовало меня даже сильнее, нежели бы я его просто прикончил. Я видел, как горели ненавистью его глаза, и как медленно, но неуклонно эта ненависть уступила место страху.

Валуев ждал меня в табачной лавке, делая вид, что, стоя у прилавка, внимательно изучает коллекцию трубок. Рядом с ним на полу лежали несколько бумажных свертков, перевязанных бечевкой.

Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик, точно такой же, как у Книппера, только звон был ниже, басовитее. В лавке пахло так, как, наверное, пахнет в раю для курильщиков — терпким табаком, вишневым деревом, старой кожей и еще чем–то пряным, восточным. Стены здесь были увешаны не полками с коробками, а деревянными панелями, на которых в идеальном порядке размещались, словно на витрине музея, курительные трубки всех мыслимых форм и размеров — от крошечных, похожих на наперстки, до огромных, с длинными изогнутыми чубуками, которые, наверное, весили как добрый пистолет.

За прилавком стоял пожилой лысоватый немец в клетчатом жилете поверх сорочки и с напомаженными усами, закрученными вверх, как у Сальвадора Дали. Он как раз показывал Валуеву какую–то особенно красивую трубку с янтарным мундштуком.

— Добрый день, — сказал я, подходя к прилавку. — Вот ты где, Клаус.

Валуев обернулся. В глазах его мелькнул вопрос, и я едва заметно кивнул — всё в порядке, контакт состоялся.

— Привет, Вернер! Смотри какую диковинку нашел! — ответил Петя, кивая на трубку.

— Да, я помню, ты уже давно мечтал о такой! — подыграл я.

— Да вот до сих пор думаю, — Валуев говорил с легким швабским акцентом, мямлящим, немного тягучим. — Хорошая вещь. Но дорогая.

— Бери, — я махнул рукой. — Считай, что это мой подарок! Я заплачу.

Продавец понимающе улыбнулся, упаковал трубку в бархатный мешочек, потом в красивую коробочку, перевязал красной ленточкой.

— Пятьдесят рейхсмарок, — неожиданно скрипучим голосом объявил усатый.

Цена оказалась приличной, но я без колебаний расплатился. Мы забрали свертки с продуктами и вышли на улицу. Солнце уже поднялось довольно высоко, и тени стали короткими, густыми, а снег на крышах искрился, словно гирлянда на новогодней елке.

— Ну? — коротко спросил Валуев, когда мы отошли от лавки на достаточное расстояние.

— Сломался, — ответил я так же коротко. — Будет работать, никуда не денется.

— Подробности потом, — кивнул Петр.

Мы дошли до Юбилейной, поднялись в квартиру. Внутри все еще было тепло после утренней растопки. Петр прошел в гостиную, пощупал «голландку», подбросил несколько поленьев, и через несколько минут в топке загудело пламя.

— Давай перекусим, — предложил Петя. — Я голодный, как черт.

Валуев прошел на кухню, зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Валуев поставил на него чайник, а сам вернулся в гостиную, где я уже разворачивал свертки.

— Ого, — сказал я, увидев содержимое. — Это ты удачно по магазинам прошелся.

В свертках обнаружились: буханка свежего пшеничного хлеба с румяной корочкой, от которой шел такой запах, что у меня свело скулы; большой кусок копченой колбасы, покрытой жирком и с крупинками специй на срезе; увесистый ломоть сыра — желтого, с дырочками, со «слезой»; жестяная коробочка с чаем, судя надписям на золоченой этикетке — грузинского; пачка сахара–рафинада — непривычно большие желтоватые кубики в коробке из толстого картона.

— Ну, раз уж мы тут в разведке, — усмехнулся Валуев, — то и питаться должны соответственно. А не баландой с немецких кухонь.

Вода закипела быстро. Петр заварил чай в большом фарфоровом чайнике, который нашелся в кухонном шкафу, и разлил по кружкам. Я нарезал хлеб, колбасу, сыр — ломти получились толстые, неровные, но от этого еще более аппетитные. Мы уселись за стол в гостиной, поближе к печке, от которой разливалось благословенное тепло.

Первые несколько минут мы ели молча, с голодной жадностью поглощая вкусняшки. Хлеб был божественный — с хрустящей корочкой и мягким, чуть кисловатым мякишем. Колбаса таяла во рту, оставляя привкус специй и дыма. Сыр немного щипал язык, но был настолько хорош, что я готов был съесть его весь, без остатка. Чай — настоящий, крепкий, терпкий — обжигал губы и разливался теплом внутри, окончательно прогоняя утренний холод.

— Рассказывай, — наконец сказал Валуев, откусывая очередной кусок хлеба с колбасой.

Я подробно, ничего не упуская, пересказал весь разговор с Вондерером. И про