Читать книгу - "Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард"

в живых, но этот дом – храм, отпечатавший в стенах все порывы ее души.

В общем-то, все прошло спокойно. Фей сперва пробовала возражать, но обещание купить ей норковую шубку за счет сэкономленных на покупке дома денег оказалось веским аргументом. Дом стал нашим. Первое время я из предосторожности держал его включенным на минимум, чтобы избежать неминуемого конфликта двух женских аур. Главной проблемой жизни в психотропных домах было сопротивление образов минувшего, записанных в памяти дома, – обычно ее решали, усиливая напряжение электросети. Чем выше интенсивность, тем быстрее память дома освобождается от нежелательных эмоций, оставленных прежними хозяевами, от их привычек, страхов и сомнений. Я хотел подольше сохранить присутствие Глории и поэтому не спешил, убавляя интенсивность в течение дня, когда меня не было дома, а затем включая только те комнаты, где сидел по вечерам.

С самого начала я пренебрегал Фей. Мы оба были не только озабочены обычными проблемами адаптации, с какими сталкивается каждая супружеская пара, переезжающая в новый дом, – раздевание в хозяйской спальне в ту первую ночь стало для меня практически началом нового медового месяца. Я был полностью погружен в волнующий образ Глории Тремейн, исследуя каждый уголок, каждую нишу дома в поисках чего-то нового, незнакомого в ней.

Вечерами я сидел в библиотеке, чувствуя, как она окружает меня своими волнующимися стенами, витает рядом, пока я опустошаю полки, – льнет ко мне, словно прислуживающий суккуб. Потягивая виски, пока ночь сгущалась над темно-синим бассейном, я тщательно анализировал ее личность, намеренно меняя свое настроение, чтобы вызвать как можно более широкий спектр реакций. Ячейки памяти в доме были идеально настроены, никогда не обнаруживали никаких изъянов по части обратной связи; всегда были спокойны и владели собой. Если я вскакивал со стула и резко переключал электрофон со Стравинского на Стэна Кентона, а затем на «Модерн Джаз Квартет», то без усилий менял настроение и темп.

И все же, сколько времени прошло, прежде чем я обнаружил, что в этом доме присутствует еще одна личность, и начал ощущать странную жутковатость – ту, что мы с Фей заметили уже тогда, едва Стамерс включил дом? Не прошло и пары недель, как дом все еще откликался на мой восторженный идеализм. В то время как моя преданность ушедшему духу Глории Тремейн была доминирующим настроением, дом соответствующим образом являл себя, воспроизводя только более безмятежные аспекты характера прежней владелицы.

Однако вскоре на идеальную гладь чудо-зеркала легли мрачные тени.

Именно Фей разрушила чары. Она быстро поняла, что на первоначальные реакции накладывались другие, более спокойные и, с ее точки зрения, более опасные – гости из прошлого. Сделав все возможное, чтобы смириться с этим, она предприняла несколько осторожных попыток вывести Глорию из себя, переключая регуляторы дома вверх-вниз, выбирая максимальную отдачу «низких частот» – что подчеркивало мужские отклики – и минимальную вовлеченность более звонких настроенческих мотивов.

Однажды утром я застал ее стоящей на коленях у консоли, ковыряющей отверткой в барабане памяти, очевидно, в попытке стереть всю информацию из хранилища.

Забрав у нее ключ, я запер консоль и повесил ключ на личную связку.

– Дорогая, ипотечная компания может подать на нас в суд за уничтожение родословной дома. Без нее он не имел бы никакой ценности. Что ты пытаешься сделать?

Фей вытерла руки о юбку и посмотрела мне прямо в глаза, вздернув подбородок.

– Я пытаюсь немного прийти в себя и, если возможно, вернуть себе мужа. Я подумала, что причина кроется где-то здесь.

Я обнял ее за плечи и повел обратно на кухню.

– Дорогая, ты снова что-то надумываешь. Просто расслабься, не пытайся все испортить.

– Надумываю?! Говард, о чем ты говоришь? Разве я не имею права на собственного мужа? Мне надоело делить его с неврастеничкой-убийцей, умершей пять лет назад. Это просто отвратительно!

Я вздрогнул, когда она выпалила это, чувствуя, как стены в коридоре темнеют и отступают, словно защищаясь. Воздух стал затуманенным и вихрящимся, будто в пасмурный грозовой день.

– Фей, ты же знаешь, у тебя талант к преувеличениям… – Я огляделся в поисках опоры, на мгновение потеряв ориентацию, когда стены коридора сдвинулись с места. – Ты не представляешь, как тебе повезло…

Я не успел договорить – она перебила меня. Через пять секунд мы уже сцепились в яростной ссоре. Фей отбросила всякую осторожность, как мне кажется, намеренно, в надежде нанести дому непоправимый ущерб, в то время как я по глупости выплеснул наружу свою неосознанную обиду на нее. В конце концов она убежала в свою спальню, а я протопал в разгромленную гостиную и сердито плюхнулся на диван.

Надо мной изгибался и дрожал потолок цвета черепицы, кое-где испещренный сердитыми прожилками, напиравшими друг на друга. Давление воздуха росло, но я чувствовал себя слишком усталым, чтобы открыть окно, и сидел, кипя от черной злости.

Должно быть, именно тогда я осознал присутствие Майлза Вандена Старра. Все отголоски личности Глории Тремейн исчезли, и впервые с момента переезда ко мне вернулось нормальное восприятие окружающего мира. Атмосфера гнева и негодования в гостиной была на удивление стойкой, гораздо более продолжительной, чем ожидалось после того, что показалось мне всего лишь небольшой размолвкой. Стены продолжали пульсировать и скручиваться в узлы более получаса, еще долгое время после того, как мое собственное раздражение улеглось, и я решил осмотреть комнату с ясной головой.

Гнев, глубокий и саднящий, был явно мужским. Я правильно предположил, что первоисточником был Ванден Старр, спроектировавший дом для Глории Тремейн и проживший в нем больше года до своей смерти. То, что влияния так задевали за живое, означало, что атмосфера слепой, невротической враждебности сохранялась в доме большую часть того времени.

По мере того как негодование постепенно рассеивалось, я мог видеть, что на какое-то время Фей преуспела в достижении своей цели. Безмятежный образ Глории Тремейн исчез. Женский мотив все еще присутствовал, но в более высокой и пронзительной тональности, а доминирующим был явно голос Вандена Старра. Это новое настроение в доме напомнило мне о его фотографиях из зала суда – вот он на концертах групп, популярных в пятидесятые, с Ле Корбюзье и Фрэнком Ллойдом Райтом, вот – расхаживающий по какому-нибудь жилищному комплексу в Чикаго или Токио… мелкий диктатор с тяжелой челюстью, выпирающим зобом и большими тусклыми глазами. А вот уже и его бытность в Алых Песках, на кадрах 1970-х он вписывается в курорт для киношников как акула, – в аквариум с золотыми рыбками. Одно было несомненно – именитый архитектор, творец уникальных проектов, обладал сильной и целеустремленной натурой, сочетавшейся