Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

рентгеновское зрение. Оно сработало, но с заметным, болезненным запаздыванием — будто я пытался смотреть сквозь грязное, мутное стекло. Тепло в заложенном кирпичом корпусе впереди ещё было видно, но границы его расплывались в зеленую кашу.

Серго что-то говорил встречающему нас офицеру. Я не сразу разобрал человеческие слова. Мне пришлось мысленно переспросить себя, вслушиваясь в их речь — впервые за всё время жизни в этом теле.

«Что, чёрт побери, здесь происходит?»

Я подавил резко возникшую, почти животную панику и посмотрел на свои руки. Внешне — совершенно обычные. Кожа, костяшки, белые манжеты пиджака. Никаких порезов, синяков, дрожи. Но мне не могло показаться!

Внутри меня зрело жуткое, неотвратимое ощущение, что меня медленно, шаг за шагом, опускают в чан с ледяной водой. Причем опускают не ниже какого-то определенного порога, а ровно до тех пор, пока я полностью не перестану отличаться от хрупких, уязвимых людей вокруг меня.

Это всерьёз начало меня пугать. Впервые в моей жизни.

«Это чувство… Неужели это…»

Криптонит?

Глава 40. Неопознанный козырь

«Криптонит?»

Само слово легло в голову слишком тяжело. Я едва не поморщился, но усилием воли удержал лицо ровным. Нельзя было и на долю секунды показать Серго, что это место на меня действует. Нельзя было дать ему увидеть не то, что слабость — сам факт физиологической реакции.

Потому что, если он поймёт, что у них под ногами зарыт ключ к моей шее, правила игры изменятся навсегда.

«Как мерзко».

Слабость не имела чёткого вектора. Я не чувствовал одного яркого источника. Она была разлита в воздухе, как невидимая примесь, просочившаяся сквозь бетон, металл и мартовский снег. Мир вокруг становился чуть тусклее, глуше и тяжелее.

Звуки вязли, словно в плотной вате. Морозный воздух внезапно показался слишком густым для лёгких. Движения стали на ничтожную долю менее точными. Обычный человек не заметил бы ровным счётом ничего. Но мой организм за последние годы привык к абсолютной, почти божественной надёжности на этой планете. И теперь эта надёжность дала первую трещину.

«Спокойно».

Эмоции здесь были ни к чему.

Если бы они точно знали, кто я такой, никакой чекистской многоходовки не понадобилось бы. Криптонит просто выложили бы передо мной на стол ещё во время допроса и молча смотрели, как я падаю на колени.

«Они не знают».

Для них это пока что странная геологическая находка. Опытный материал. Возможно, они даже научились его использовать. Но не против меня.

И я должен был сделать всё, чтобы так и осталось.

Машина миновала последний шлагбаум и остановилась у тяжёлой металлической двери в глухом торце длинного бетонного корпуса. Никаких опознавательных знаков. Только глазок, узкая прорезь для документов и стальная задвижка с внутренней стороны.

Серго внимательно посмотрел на меня. Без тени улыбки.

— Что-то не так, Петров?

— Всё в порядке. Думаю, с чего начать.

Он помедлил секунду.

— Начните с того, чтобы не делать глупостей.

— Разумный совет.

— Хм.

Я вышел на мороз. Снег под подошвами хрустнул чуть громче и тяжелее, чем должен был. Ещё одна мелочь, которых я не знал в этом теле почти три года.

«Может, удастся взять немного?»

Мысль была соблазнительной — и глупой. Я не знал ни дозы, ни формы, ни того, как эта дрянь поведёт себя при прямом контакте. Разумнее было держаться от неё как можно дальше.

Вопрос лишь в том, получится ли.

Серго пошёл первым, не оглядываясь. Самое важное сейчас было одно: он ничего не заметил. Ни моего внутреннего напряжения, ни резкой перемены в физиологии. Берия привёз меня сюда не для того, чтобы уничтожить. Скорее — на проверку и демонстрацию. Моих возможностей. Их возможностей. Может быть — того, как я поведу себя рядом с вещами, природу которых сам ещё не понимаю.

Но конкретно про криптонит они явно не знали.

И я не собирался облегчать им задачу.

У проходной нас уже ждали трое: двое плечистых офицеров внутренних войск и человек в мятом гражданском пальто, поверх которого был кое-как накинут медицинский халат. Высокий, болезненно худой, с непропорционально крупной головой и лицом уставшего врача, который давно перестал спорить с собственной совестью. Редкие волосы зачёсаны назад, на носу очки с толстыми линзами, длинные нервные пальцы покрыты желтоватыми пятнами от реактивов.

— Сергей Лаврентьевич, — сказал он скрипучим голосом, быстро подходя к машине. — Наконец-то вы здесь.

— Профессор Муромцев, — коротко кивнул Серго. — Что у вас стряслось?

Муромцев не ответил сразу. Сначала бросил на меня быстрый, цепкий взгляд из-за толстых стёкол очков.

— Это он?

— Да.

— Молод.

— Мы это уже отмечали.

— Молодые организмы иногда лучше переносят прямое воздействие среды, — пробормотал профессор как будто себе под нос.

— Он здесь не для воздействия, Муромцев, — холодно сказал Серго. — Он здесь для оценки сбоя.

Профессор криво усмехнулся.

— У нас всё обычно начинается с оценки, а заканчивается хирургическим вмешательством. Прошу.

Этот тип мне сразу не понравился. И не потому, что выглядел как типичный сумасшедший учёный. Наоборот. Настоящий специалист, который слишком долго работал там, где человек постепенно превращается в материал. Он был немногим лучше тех, против кого выступал советский народ несколько лет назад.

Мы прошли через два бронированных поста, винтовую лестницу, уходившую вниз, и длинный коридор с давяще низким потолком. На стенах — белая больничная плитка, местами пошедшая сетью трещин от вибраций. Под потолком змеились толстые трубы коммуникаций. В тяжёлых стальных дверях — круглые смотровые окна с бронестеклом.

За одним из них я увидел бледного человека, сидевшего на узкой койке и неподвижно глядевшего в пустую стену. Пульс у него был пугающе медленным. Температура тела — на несколько градусов ниже нормы.

Живой мертвец.

«Но он функционирует. Как странно».

За другим окном виднелась пустая бетонная камера, где на полу и стенах чернели свежие следы термических ожогов.

Я задержал взгляд на этих отметинах чуть дольше, чем следовало.

— И что именно от меня требуется? — спросил я на ходу. — Пока что я вижу больницу, тюрьму и испытательный стенд в одном корпусе, но задачи мне никто так и не сформулировал.

Муромцев повернул голову, будто только сейчас всерьёз услышал мой голос.

— Оценка сбоя, — сухо ответил он. — Один из объектов вышел из расчётной кривой.

— Подробнее.

Профессор досадливо поморщился, но ответил:

— Реакция тканей на препарат и внешний раздражитель. Шесть суток назад начались первые отклонения. Сначала