Читать книгу - "Фантастика 2026-181 - Маргарита Блинова"

– Да блять, – вклинился молодой. – Во-вторых, я заебался уже в эти игры играть! Заканчивайте херней заниматься. И это, если вы ему сейчас невменяемость запишете – и санаторий вместо срока, то я, как бы, предупреждаю…

Он вовремя замолчал, но собеседники и так всё поняли: какой-то отморозок зарезал милиционера – и косит под сумасшедшего в надежде отсидеться в дурке; нет, такой жить не будет. Кинется на конвой, выпадет на полном ходу из автозака, вскроет заточенной ложкой вены, – да мало ли, что может произойти.

Психиатр снова с пониманием покивал. Сказал:

– Касаемо моей просьбы. Вы не могли бы оставить меня с гражданином Давидишвили наедине?

Молодой следователь округлил глаза, распушился, начал что-то возмущенно возражать.

Усатый тормознул его вялым движением руки.

– Да пусть уже… Не знаю. Сил нет.

Встал, спросил психиатра:

– Вам сколько надо? Десять минут, полчаса? Перекурить сходить успею?

– Я вам сообщу, когда мы закончим, – сказал доктор. – Прогнозировать ничего пока не могу. Может, час-два. А может, и до завтра будем общаться. Идите-идите, воздухом подышите или перекусите. Тут у нас случай потенциально очень интересный!

Молодой следователь выдохнул что-то подозрительно похожее на «еб вашу мать», вскочил, бахнул ногой в дверь и, едва конвойный отпер ее, выломился в коридор.

Усатый хотел что-то сказать психиатру, передумал, стиснул зубы, раздраженно встряхнул перед собой сжатым кулаком и вышел следом.

Дверь за ними со скрежетом закрылась.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, до этой секунды безучастно смотрело в пространство перед собой.

Вдруг – впервые за несколько часов – пошевелилось, поудобнее устраивая скованные наручниками запястья на коленях.

Психиатр дернулся от неожиданного звука.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, рывком вскинуло голову – и встретилось с ним взглядом.

83

Пух уже выглянул в глазок. Уже взялся за дверную ручку, уже повернул ее. Уже почти занес ногу, чтобы выйти в подъезд, сделать три шага через коридор и раствориться в добром свете.

– Аркадий, зайди, пожалуйста, – сказала мама из родительской комнаты специальным голосом, который использовала только для обсуждения троек в дневнике, испорченных импортных вещей и других серьезных проступков.

Пух резко вернулся в реальность, закатил глаза, развернулся.

И замер.

Задумался.

С одной стороны, в родительской комнате его явно не ждало ничего хорошего: может, стоило быстренько сбегать через подъездный коридор, заглянуть в невозможную дверь (Аркаша откуда-то абсолютно точно знал, что она не будет заперта – это была его дверь, и она всегда была для него открыта), вернуться домой и идти выслушивать мамины нотации?

С другой стороны, у Софьи Николаевны были заботы поважнее, чем тихо торчащий дома сын, – да и не за что было этого сына, вроде бы, в последнее время собачить. А если сходить в родительскую комнату, быстренько послушать мамин монолог, сделать грустное лицо и уже со спокойной совестью вернуться к теплому свету? (Что этот свет никуда не денется и обязательно его дождется, он тоже откуда-то знал.)

Пух решил: если мама на него снова рявкнет, то он сначала сходит к невозможной двери.

Навострил уши.

Расслышал едва различимые всхлипывания.

Мама в своей комнате рыдала не театрально, напоказ, как несколько раз в прошлом году, в разгар политических разногласий с отцом. Сейчас она плакала как человек, которому в самом деле очень плохо.

Аркаша вздохнул, еще раз посмотрел в глазок (невозможная дверь была на месте, свет тоже никуда не делся) и рванул в родительскую комнату.

– Мам, мам, ну ты чего?!

Софья Николаевна, всегда бывшая женщиной монументальной, как-то резко уменьшилась, высохла. И, как Пух с ужасом осознал, за последние месяцы постарела лет на семь: вокруг глаз зазмеились морщины; благородная проседь превратилась в полноценную седину; пальцы истончились и сморщились, как у птички.

Он неловко обнял ее, начал что-то говорить, заткнулся. Дождался, пока ставшая вдруг угловатой, костистой мамина спина перестанет дрожать в его руках.

Софья Николаевна наконец отстранилась, смущенно кашлянула, зажмурилась, потерла нос большим и указательным пальцами.

– Мам, что случилось?!

Еще не договорив, Аркаша понял, что задал дурацкий вопрос.

Софья Николаевна отвечать не стала.

Сказала вместо этого:

– Хочешь, я котлеты сделаю? Прямо сейчас. Твои любимые, свино-говяжьи. Поможешь мне мясо прокрутить?

О еде Пух думать сейчас не мог, а мясорубку вертеть ненавидел всегда. Но дураком он не был, поэтому радостно вскинулся, закивал, даже захлопал в ладоши; правда, быстро это дело прекратил, потому что получилось тупо и неестественно.

Они пошли на кухню (Пух бросил взгляд на входную дверь); остановились, оглядывая оставленный революционерами срач. Аркаша сгреб со стола бумажки, пустые бутылки и обрывки газет, запихал всё это в два мусорных кулька; вынул из-под мойки тяжеленную древнюю мясорубку, доставшуюся Худородовым от бабушки, прикрутил ее к столу и даже протер мясорубочные внутренности влажной тряпкой.

Мама молча доставала из холодильника мясо, резала, давала ему кусочки говядины, свинины; всё это Аркаша энергично прокручивал, перемежая смоченными в молоке хлебными мякишами.

Разговор у них не клеился, но и нужды в нем не было: котлетный ритуал успокаивал, с каждым прокрутом мясорубки возвращал время назад, когда маленький Аркаша ходил с мамой на Центральный рынок за говядиной, жадно нюхал ни с чем не сравнимые запахи базара, тащил домой сумки с покупками, а потом, в меру сил, помогал вертеть мясо. Папа даже летом был постоянно занят: работал над учебными планами, сидел в университетской библиотеке, что-то писал быстрым мелким почерком на нелинованной бумаге в родительской комнате.

Натан Борисович котлеты обожал, неизменно им радовался и даже под (притворные, как теперь стало понятно) мамины оханья позволял себе опрокинуть за ужином рюмку-другую коньяка. После полудюжины котлет папа всегда шутил одну и ту же шутку, над которой Аркаша сначала истерически смеялся; потом понял, что́ имеется в виду, и всё равно продолжал смеяться; а в последние годы просто кривил лицо.

Шутка была такая:

– Меня однажды спросили, почему я решил стать преподавателем, – говорил раскрасневшийся от коньяка Натан Борисович, и после паузы продолжал: – И я назвал три причины: июнь, июль и август.

– Аркаша, попробуй: соли достаточно? – сказала мама.

Аркаша вернулся в реальность. Сырой фарш он терпеть не мог, но подхватил немного из миски, с умным видом пожевал, ответил:

– Чу-у-уть-чуть давай добавим еще, а то пресновато.

Мама улыбнулась, потрепала его по голове, сказала в никуда:

– Такой большой уже…

У Пуха, начавшего было снова планировать короткий отскок к невозможной двери, защемило сердце.

Он остался на кухне, пока мама возилась у плиты. Разобрал и даже помыл мясорубку, протер