Читать книгу - "Фантастика 2026-181 - Маргарита Блинова"

Общую тетрадь он не открывал как раз с момента появления двери: в голове не оставалось места ни для чего другого. Но сейчас Аркашу захлестнуло праздничное ощущение нетерпения, – что-то похожее он испытывал совсем давно, в детсадовском возрасте, утром 1 Мая. Отец на демонстрацию собирался с неудовольствием, но ходил – исправно: возглавлял колонну деятелей донского образования, носил свою часть транспаранта с надписями про решения съезда; пах заграничным одеколоном «Aramis», привезенным из командировки в Югославию. Одеколон Худородов-старший экономил, пшикался по чуть-чуть только к новогоднему застолью, в мамин день рождения и вот как раз 1 Мая; запах этого давно закончившегося «Арамиса» с тех пор ассоциировался у Аркаши с радостным предвкушением. Тогда, в дошкольные времена, он шел посреди проезжей части (что само по себе почему-то ощущалось как праздник), держался за мамину руку, щурился на солнце и чувствовал, что вот-вот наступит лето: бесконечные жаркие дни, ведомственный дом отдыха в Лиманчике, море, черешня, а потом кукуруза, а потом арбузы, и всё это – уже вот-вот… кажется, только протяни руку, открой дверь – и…

Пух мотнул головой, пришел в себя и уставился на пустую страницу дневника.

Написал сегодняшнюю дату: «8 июня 1994 г.».

Занес ручку над следующей строкой.

В прихожей в этот момент загомонили, затопали.

– Софья, дверь запри за мной, – крикнул отец. – Ходят сейчас всякие! Рано не жди. Мы идем делать революцию!

– Дадим мы им с Борисычем просраться! – добавил кто-то еще. – Банду Ельцина под суд!

– Не Ельцина, а Эльцмана! – строго поправил кто-то третий. – Настоящее имя гниды – Борух Эльцман. А тель-а-видение замалчивает правду!

– Стабильность, стабильность, стабильность и еще раз стабильность!

Пух дождался, пока какофония выдвинется в подъезд и стихнет, отложил дневник с ручкой и пошел в прихожую.

– Мам, я запру, – на всякий случай сказал в сторону родительской спальни.

Решил: всё, сейчас он точно узна́ет, что же так маняще светится за невозможной дверью.

80

Последний день отпущенного ишаками срока Саша не помнил. Ходил из угла в угол, иногда что-то жевал, бездумно смотрел в пространство. Пару раз выводил во двор Берту, и то только после того, как собака начинала скулить и жаловаться. Давал ей сделать свои дела – и сразу затягивал назад в дом: хрен знает, кто еще мог прийти по развешенным братом на районе объявлениям.

Леха не выходил из комнаты.

Мама смотрела по кругу записанных на видеокассеты фокусников и переливала «заряженную» воду из одной склянки в другую. Была у нее какая-то сложносочиненная методика: вода от разных экстрасенсов, от разных недугов, стоявшая перед телевизором в разные дни недели, отдельно от телеэфиров и отдельно от кассет, соединенная в определенных пропорциях… Несколько раз она рассказывала об этом младшему сыну; это была единственная тема, на которую мама в последнее время с готовностью разговаривала.

Саша пропускал эту ересь мимо ушей, невпопад кивал и мыкал. Перематывал кассеты на нужные места (мама сама не умела). Носил из кухни чай, заваренный пару дней назад из одного пакетика: чуть желтоватую горячую воду.

Дело шло к вечеру.

Ничего не происходило.

Шаман начал потихоньку успокаиваться. Думал: Леха хоть и вылетел из бандитских орбит, но пацаном остался сообразительным и со связями. Ну, вторчал кому-то денег, ну, влез в мутноватые схематозы, – так без этого в Ростове на третьем десятке лет мало кто обходился. По-любому, как-то порешал, выкрутился. Да и ишаки, по правде сказать, на серьезных людей похожи не были: еще полгода назад такие пассажиры при виде Лехи Шаманова переходили на другую сторону улицы и судорожно припоминали, нет ли за ними каких косяков. Нормально всё будет! Нехер себя на пустом месте накручивать!

Когда окончательно стемнело, Саша встряхнулся. Хмыкнул даже: надо ж, сам поверил, что какая-то шелупонь будет ставить ультиматумы Шаману Большому.

Потянулся, захрустел суставами. Недовольно скривился. Надо как-то собраться, побегать хоть, что ли, поотжиматься… В идеале, конечно, поколотить раундов шесть тяжелый мешок, но Саша понимал: за последние недели физуха у него так просела, что в зал соваться еще долго будет стыдно.

За окнами тормознула машина. Сразу за ней – вторая. В окна дома Шамановых нетерпеливо мигнули фары. Захлопали двери, кто-то загоготал, щелкнула зажигалка.

«Может, не к нам», – мелькнула у Саши ссыкливая, лоховская мыслишка.

Он уже знал, что – к ним.

Волна пиздеца достигла своего пика и уже начала рушиться вниз, на улицу Катаева и ее окрестности.

Хлопнула дверь Лехиной комнаты.

– Але-мале, чертила, на выход давай, – донесся из-за окна ишачий голос.

Берта залилась лаем.

Брат с мучнисто-белым лицом пробежал через кухню к двери, прижимая к груди пухлую папку бумаг и пачки разноцветных облигаций.

– Тут будь, не выходи, – бросил Саше. – И мать не пускай. Если что…

Не успел договорить: с улицы уже требовательно свистели.

Саша всё равно вышел, конечно, на порог. Закрыл за собой дверь, чтобы не выскочила собака. Стоял молча, смотрел и слушал.

Во дворе было человек пять; некоторых Саша узнал по давней мутной пьянке здесь же, на этом самом месте. Другие были новыми, но выглядели всё равно как-то одинаково, словно были друг другу дальними родственниками.

– Я, как бы, сразу скажу, давайте на месте решим, отсрочка нужна, я в два конца отдам, – частил брат, просительно глядя на гостей; похлопал по своей папке: – Тут «Русский дом Селенга», «Властилина», это тысяч пятнадцать баксов, а, нет, двадцать, если сейчас продавать, а если чуть обождать, то…

Предводитель ишаков молча дал ему несильного леща.

Леха заткнулся, дернулся, затрясся. Выронил одну из пачек. Зеленые бумажки с портретом очкастого додика разлетелись, закрутились по двору в теплом ночном ветерке.

Никто даже не рыпнулся их поднимать.

Леха вякнул:

– Я могу ваучеров досыпать… Штук семь-восемь.

Ударивший ухмыльнулся. Металлические передние зубы блеснули в свете уличных фонарей.

– Ты меня, еб твою, совсем в чмошники записал, я не пойму? – спросил главный ишак. – Тебя кто-то заставлял в долг брать? Ты че, блять, забыл, как такие дела делаются?

Леха что-то забормотал, но быстро осекся. Как делаются такие дела, он помнил очень хорошо.

– Бумажками своими жопу себе можешь вытереть. Либо живое бабло сейчас, либо дарственную на дом подписывай. И резче, блять, давай, а то я у тебя хату твою за так заберу, а деньги торчать мне дальше будешь.

По мелькнувшему на лице брата выражению Саша понял, что вариант с дарственной кажется ему приемлемым.

Младший Шаманов подумал: сейчас он сорвется с места, сломает главному ишаку челюсть, положит второго на землю боковыми по ребрам, оприходует третьего, и…

Вспомнил, как его во втором раунде дружеского спарринга без