Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

Булганин держался военным, но не фронтовым образом. В нём чувствовалась не армия и уж тем более не сила. Такой генерал не поведёт танковую дивизию в прорыв, но зато вовремя подпишет нужные бумаги в нужный день.

А вот Никита Хрущёв был подвижнее всех. Даже здесь, в строгом траурном строю, он умудрялся выглядеть человеком, который уже активно работает локтями. Лицо скорбное, губы поджаты, но маленькие глазки суетливые, бегающие и очень живые. Он не стоял на месте — он уже мысленно бегал. По нужным людям, по кабинетам Кремля, по завтрашнему дню. Он был напуган, он явно осознавал, что без жесткой хватки Сталина его личной власти грозит крах.

И рядом с ним, чуть позади, в тени колонн, я заметил ещё одного человека, который сразу мне категорически не понравился.

«Кто это?»

На первый взгляд — ничего особенного. Невысокий, плотный, в хорошем, но неброском драповом пальто. Лицо абсолютно не запоминающееся, серое, стертое. Но было в нём что-то фундаментально неправильное. Не внешне. Как будто кто-то пытался убедить меня, что смотреть туда не нужно. Я не мог этого объяснить человеческими терминами. Его профиль будто на секунду зацепил какое-то далекое, чужеродное воспоминание в моем криптонском мозге, но мысль тут же ускользнула.

Я слегка сфокусировал рентгеновское зрение.

«Хм, его что-то защищает… Я даже не могу понять, сколько ему лет. Что у него с костями?»

На вид мужчине было далеко за пятьдесят, но структура его костной ткани была плотной и идеальной, как у двадцатилетнего олимпийского атлета. Но дело было не только в этом.

Он стоял абсолютно неподвижно. Ни одного микродвижения. Ни перераспределения веса. Ни дрожания мышц. Так не стоят живые люди.

Я был более чем уверен, что это не человек. Точнее, не обычный человек. Но не думаю, что он угроза для меня.

С другой стороны, почему он показался мне смутно знакомым?

Впрочем, не место и не время было сейчас гоняться за смутными ассоциациями.

— Не туда смотрите, Петров, — негромко, не разжимая губ, сказал Серго.

— Я уже понял, — так же тихо ответил я.

И только после этого я взглянул на Лаврентия Павловича.

Он стоял не в самом центре, но и не в тени. Так умеют позиционировать себя только люди, которые абсолютно точно знают свой настоящий, скрытый политический вес. Невысокий, собранный, в безупречном пальто и знаменитом пенсне, с невыносимо усталым лицом человека, не спавшего не двое суток, а, кажется, несколько лет подряд.

В нём не было показной монументальности Маленкова или Ворошилова. Напротив — он весь состоял из сжатой внутрь энергии, из хищного покоя и привычки держать себя короче, чем остальные. Не давить собеседника внешне, а сразу, как скальпелем, входить в нерв.

Рядом с ним, немного сзади, сливаясь с кирпичной кладкой, стоял тот самый таинственный Старик с артефактом. Всё такой же сухой, тихий, почти бесцветный. На фоне пышных генеральских шинелей и дорогих чёрных пальто он выглядел как серая архивная пометка, случайно вышедшая из папки с грифом «Совершенно секретно» в живой мир.

Я задержал на нём взгляд на долю секунды дольше, чем следовало. И этого оказалось достаточно. Его глаза не повернулись. Голова осталась ровной. Но я отчётливо почувствовал, как он словно «посмотрел» в ответ.

Он вызывал у меня очень похожее чувство несоответствия, что и тот гладкий человек рядом с Хрущёвым.

— Значит, всё-таки привёл, — произнёс Берия-старший, даже не поворачивая головы в нашу сторону.

Голос у него был глухим, усталым, но очень живым. С легким, едва уловимым акцентом. И намного спокойнее, чем я ожидал от человека, взявшего силовой блок страны.

— Да, отец, — ответил Серго. — Счёл его присутствие полезным.

— Я уже читал в сводках, насколько полезным, — хмыкнул Лаврентий Павлович.

Только теперь он повернул голову и посмотрел на меня сквозь стекла пенсне.

В этом взгляде не было ни удивления, ни мистического любопытства перед неизведанным, ни тем более страха. Только быстрый, неприятно точный, математический расчёт. И в его случае он точно так же, вероятно, смотрел и на министров, и на маршалов, и на целые страны.

— Иван Петрович, значит, — сказал он. — Или это имя у нас тоже временное?

— Пока что оно меня полностью устраивает, — ответил я, не опуская глаз.

Уголок его губ чуть дрогнул.

— Уже лучше, чем в большинстве подобных случаев, — заметил Берия, переведя взгляд на толпу. — Обычно они начинают с дешевого театра или угроз.

— Ему дешевый театр ни к чему, — бесстрастно вставил Старик из-за его плеча.

— Ваши комментарии сейчас не уместны, Аристарх, — без капли раздражения, ровно ответил Берия и снова посмотрел на меня. — Значит, это вы вчера вечером спасали для нас Москву от совсем уж некрасивой статистики?

— Я лишь помог снизить цену чужой глупости.

— Довольно точная формулировка, — кивнул нарком. — Значит, вы не дурак.

Серго всё это время молчал. Не вмешивался. И именно это сказало мне больше, чем любые его прежние жесткие реплики. Перед отцом он сейчас был не всесильным куратором секретного объекта, а подчиненным, который привёл начальству интересный результат и молча ждал оценки.

— Серго доложил мне главное, — продолжил Берия, глядя на траурный караул у Мавзолея. — Вы крайне опасны, но и крайне полезны. Хотя и не укладываетесь ни в один из известных нам ранее случаев. В нынешние смутные дни это скорее достоинство, чем недостаток. Но только до определённого предела.

— Я не враг Советского Союза, — твердо сказал я.

— Пустые слова, юноша, — так же спокойно, как о погоде, ответил он. — Вопрос не в том, что вы говорите. Вопрос в том, что за этим стоит.

Он подошёл ко мне чуть ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я увидел сквозь стекла пенсне, насколько у него уставшие глаза. Не старые — именно смертельно уставшие. Как у человека, который в эти самые сутки одновременно хоронит того, над кем, казалось, не должна властвовать смерть, и примеряет на свои плечи чудовищный вес следующего дня.

— Я не люблю чудеса, Иван Петрович, — тихо сказал Берия. — Они редко бывают дисциплинированными. Но я глубоко уважаю полезные, управляемые исключения. Особенно если эти исключения понимают, что реальный мир состоит не из абстрактной свободы, а из жесткого соотношения сил.

— И что вы хотите от меня получить?