Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

Теперь его уверенность в контроле над ситуацией заставила меня искренне насторожиться. Зачем ему было доставлять столь опасную переменную, как я, настолько близко к важнейшим людям страны?

Неужели у семейства Берии и вправду есть туз в рукаве, о котором я до сих пор ничего не знаю?

Глава 38. Похороны Сталина

На рассвете девятого марта Серго вошёл ко мне в кабинет без стука. В руках он бережно держал идеально отутюженный, дорогой тёмный костюм из плотной английской шерсти.

Он положил его на мой рабочий стол.

— Одевайтесь, Петров.

Я посмотрел на костюм, потом на него.

— Вы уверены, что это хорошая идея?

— Всё, что касается лично вас, не вызывает у меня ни малейшей уверенности, — спокойно, без тени улыбки ответил Серго. — И именно поэтому вы отправляетесь туда со мной.

Он выглядел хуже, чем накануне. Бессонница уже не пряталась за привычной холодной собранностью, а явно проступала в сером цвете лица, воспалённых красных глазах и раздражённой скупости движений. Но держался он всё так же неестественно прямо, будто за эти безумные дни нормально не спал не он, а все окружающие.

Серго отвернулся к окну и добавил уже через плечо:

— И ещё. Это очевидно, но я подчеркну: сегодня — без самодеятельности. Никаких внезапных исчезновений, фокусов со скоростью, резких решений и попыток что-нибудь «исправить» в толпе. На Красной площади сегодня будет слишком много людей, которые привыкли принимать чудеса только в том случае, если сами могут ими командовать.

— А если, скажем, так называемое «чудо» не захочет подчиняться?

— А это уже не ему решать, — сухо ответил Серго.

Я промолчал, натягивая белоснежную рубашку.

Серго всё ещё не был способен скрыть от меня свои телефонные разговоры, поскольку до конца не понимал масштаба моих возможностей. Но это не мешало ему найти другой способ общения с отцом. Он, вероятно, просто не предполагал, что я способен читать в темноте всё, что он пишет в блокноте на другой стороне здания.

Поэтому я кое-что знал о грядущем мероприятии, и оттого был немного взволнован. К чему приведёт эта встреча? Ведь там, на Мавзолее, сегодня соберутся они все.

*

Через двадцать минут мы уже ехали в сторону центра. Москва была перекрыта наглухо, изрезана стальными кордонами, грузовиками, конной милицией, регулярными войсками и живыми реками людей. Народ всё ещё тянулся к сердцу столицы, хотя самое страшное на Трубной уже осталось позади. Город не пришёл в себя после вчерашней мясорубки. Он просто не успел. Он двигался дальше на той же колоссальной инерции — со слезами, давкой, простуженными голосами и почти религиозной убеждённостью, что на этот раз нужно дойти до конца. До гроба.

Серго сидел рядом молча, глядя перед собой. Только один раз, когда наша «Победа» остановилась у очередного усиленного оцепления, он вдруг сказал, не поворачивая головы:

— Вчерашнего я вам не забуду, Петров.

Его слова меня удивили.

— Это угроза или благодарность?

— Считайте, что и то, и другое, — ответил он. — Но пока что — больше второе.

Я лишь кивнул.

Пока что он мыслил в верном направлении. Однако даже мне было не под силу досконально предсказать грядущее. В моей истории Берия-старший за свои сто дней у власти совершил многое, но путь его был авторитарно-технократичным, что на самом деле было мне на руку.

Другое дело, что пока Берия будет увлеченно создавать свою «оттепель» и реформировать экономику, против него уже будет зреть кровавый заговор. Он забудет о главном уроке, который должен был усвоить, десятилетиями находясь рядом со Сталиным: не давай повода испуганным волкам сбиться в стаю, иначе они сожрут тебя первым.

Вероятно, в реальности его сгубило то, что он судил других по себе. Он рассуждал как гениальный кризис-менеджер: «Я предлагаю отличный план реформ, мы спасем экономику, сбросим балласт ГУЛАГа, договоримся с Западом. Это же логично и выгодно всем нам, зачем им меня убивать?».

Вот только он явно не учёл главного: Хрущев, Маленков и прочая партийная верхушка руководствовались не логикой государственной пользы. Они руководствовались иррациональным, животным страхом. Берия был слишком умным, слишком расчетливым игроком с огромными папками компромата на каждого. А все остальные были до глубины души травмированы прошлым, могущественным и волевым лидером. Они не хотели второго Хозяина.

К правительственному сектору мы прошли уже по отдельному, невидимому для толпы маршруту — через внутренние коридоры оцеплений, проходные дворы, служебные галереи и те двери, которые для подавляющего большинства людей в СССР попросту не существовали. Здесь не было плачущей массы. Только серые офицерские шинели, короткие команды вполголоса, заиндевевшие сапоги, полевые телефоны и суровые лица людей, которые прекрасно понимали: они стоят не на похоронах. Они стоят на пересменке эпох.

Красная площадь в то морозное утро выглядела почти нереально.

Чёрные полотнища закрывали фасады зданий. Огромные красные флаги с черными траурными лентами тяжело полоскались на ледяном ветру. Воздух был таким морозным и плотным, что даже дыхание казалось приглушённым. Мавзолей, деревянные трибуны, квадраты оцеплений, ровные ряды офицеров в парадной форме и бесконечное, низкое, человеческое гудение тысяч глоток за пределами правительственного сектора. Оно докатывалось сюда как далёкий, тяжелый океанский прибой.

Невероятное по своим масштабам и атмосфере событие.

Гроб уже стоял на орудийном лафете. Всё было выверено до сантиметра, до шага, до секунды паузы в оркестре. И всё же под этой внешней, идеальной протокольной точностью ощущалось другое — нервное и хищное напряжение. Словно сама брусчатка площади знала, что сегодня здесь хоронят не только Сталина, но и прежний мировой порядок.

Признаюсь, это место вызывало крайне скверное, давящее чувство.

Серго провёл меня чуть в сторону, за колонны, туда, где могли стоять те, кто не должен был попадаться на глаза народу и объективам кинохроники, но и слишком далеко от центра событий их уже не отпускали.

Именно там я впервые увидел их всех разом. Живую историю.

Георгий Маленков стоял тяжёлый, гладкий, с одутловатым лицом человека, который за ночь получил слишком много и теперь сам не до конца верит, что сможет этот груз удержать. В нём было что-то от старшего бухгалтера, внезапно допущенного к пульту управления гигантской империей. Снаружи — правильная скорбь. Внутри — паническая жадность и страх потерять равновесие.

Вячеслав Молотов выглядел гранитным камнем. Не человеком, а высохшей государственной функцией, которой приказали ещё немного побыть живой ради протокола.

Климент Ворошилов, наоборот, смотрелся почти декоративно — седой, гладкий, торжественный, как парадный эполет,