Читать книгу - "Фантастика 2026-181 - Маргарита Блинова"

соперником начали распушаться, выдрючиваться друг перед другом и дикими голосами орать. Санек это дело увидел из окна кухни; пока бросал вилку с недоеденной яичницей, пока бежал к двери, пока влезал в уличные говнодавы (дело было зимой), – коты сцепились; не успел разнять.

Михаил получил тогда знатных кошачьих пиздюлей – и надолго куда-то исчез. Саша увидел его сильно позже, через месяц или два: осунувшегося, с грязной шерстью, но вроде без видимых ран. Обрадовался, позвал:

– Михаил! Кс-кс-кс! Мишаня!..

Зверь тускло посмотрел на своего бывшего друга – и скрылся в грядках. Больше Шамановы его не видели.

Вот именно Михаилом себя Саша сейчас и ощущал.

– Хули ты там задумался, пионер? – вякнул кто-то из грузчиков.

В последнее время они подгоняли Шамана без былого задора, чисто по привычке, – сидели на своих ящиках, сдвинув головы, что-то оживленно обсуждали сиплым шепотом.

Саша оттащил последнюю на сегодня паллету кабачковой икры, которой он теперь люто вонял; странно, что дома никто ничего по этому поводу не сказал; только Берта стала при встрече вопросительно его обнюхивать и потом смешно чихать, тряся брылями и ушами.

Он посмотрел в ультрамариновое небо – и впервые понял, почему все заводские кузьмичи курят. Хотелось поставить какую-то осязаемую точку в этом ослином бессмысленном труде, вознаградить себя за убитые часы и заодно повысить шансы на раннюю и хуевую смерть.

Шаман вздохнул, забрал деньги, переоделся и вышел из «Смычки». Он не имел никакого представления о времени: что-то там вторая половина дня, часа два-три?.. Ослепительное южное без пяти минут лето сияло, пахло свежестью, тихо перебирало листьями деревьев. Домой не хотелось; собаке гулять вроде как было еще рановато. Раньше Шаман пошел бы в парк Горького, но встреча с ебанутой бабкой и ее пластмассовым «унучком» так противно зудела в памяти, что знакомых аллей Саша избегал уже несколько недель как. Двинул к Пушкинской, а по ней – в сторону Драмтеатра, известного в городе как Трактор. По правде говоря, здание больше напоминало танк, чем трактор: мощные, выдающиеся вперед застекленные «гусеницы» и огромная бетонная башка между ними. Шаман об этом несоответствии никогда не задумывался. Ему просто хотелось быть одновременно среди людей и там, где шанс встретить знакомых был минимальным. Окрестности драматического трактора-танка для этого подходили.

Он брел по длиннющей Пушкинской, глядя в никуда перед собой. Около университетских корпусов РГУ гоготали студенты; дальше, уже в районе перекрестка с Крепостным, верещали дети, пестрели платки бабок на скамейках.

Вопли долбили по ушам, Шаман скривился и ускорился – так, что не заметил, как проскочил парк Октябрьской революции и вырвался на Театральную площадь. Ощущения времени по-прежнему не было; от мысли о пути домой Сашу косоёбило.

Перешел было на сторону парка Вити Черевичкина, но там происходил какой-то неясный мусорской движ: скопившиеся у входа машины с мигалками и без, перегороженный вход, суетящиеся люди с погонами и без погонов (но было понятно, что всё равно с погонами). Никаких косяков за Шаманом не было, но на всякий случай он проскочил быстрым шагом и этот участок Садовой.

Не заметил, как дошел до памятника Карлу Марксу, – почти до самой, то есть, Нахичевани. Осознал, что устали ноги, ноет спина, хочется есть, а в рот будто насыпали горсть серого песка из Гребного канала, – и злобно подумал: «Сука, как старый дед». Завертел головой в поисках нужной автобусной остановки: дело ощутимо начинало идти к вечеру; брат по-любому снова забыл накормить собаку, а мама…

До остановки он так и не дошел: остановился на полушаге у ворот Нахичеванского рынка, как ударенный.

Саша был пацаном наблюдательным. Он давно, уже с год-полтора как, обратил внимание: раньше нищие обитали только у кладбищ в праздничные дни, у церквей в другие праздничные дни и на Центральном рынке почти всегда (брат наставительно фыркал в том смысле, что это всё цыганская мафия и наводка для карманников, но Саше нищих всё равно было жалко). Сейчас же подаяние просили везде, повсеместно, без оглядки на календарь; и делали это, по наблюдениям Шамана, теперь уже совсем другие люди – на них не было лохмотьев, они не причитали рифмованными присказками, не совали прохожим в лица культи. С протянутыми руками на людных перекрестках и в парках стояли прилично одетые пенсионеры, зашуганного вида грязные девочки-подростки, мужчины средних лет в одежде как с чужого плеча, неопределенного возраста остролицые женщины в платочках на головах…

…С протянутой рукой у ворот Нахичеванского рынка стояла их с Лехой мама.

В аккуратно завязанном под подбородком светлом платочке.

Глядящая себе под ноги.

С висящей на шее картонной табличкой: «На лечение».

Cаша не осознал, как оказался рядом с матерью, как отшвырнул в сторону мерзотную картонку, как затолкал маму в маршрутку. Не помнил, что у нее спрашивал.

Очень хорошо запомнил только ее растерянный ответ:

– Меня Алеша попросил денег достать. Сказал, что очень важно и очень срочно – вопрос жизни и смерти. А я ж откуда возьму?.. Я не работаю, занять – не у кого…

Шаман не бесился, не истерил, не ощущал в себе никакого демонического присутствия, когда решил: «Леху – убью».

35

Обещанное Натаном Борисовичем Худородовым «по-плохому» никак не наступало, и Пух предпочел об этой реплике забыть. Он давно уже сообразил, что отец с прошлой осени не говорит того, что думает, и не делает того, о чем говорит. А может, так было всегда, – просто институтская дисциплина, общая предсказуемость академической карьеры и ровная жизнь их семьи удерживали Натана Борисовича в рамках, из которых он теперь окончательно выломился.

Аркаша продолжил свою дневниковую мысль: «Кому-то повезло жить в эпоху Великих географических открытий. Кому-то повезет жить в эпоху покорения космических просторов. А я живу во время…».

Остановился.

Он и сам не понимал, в какую эпоху живет. Очевидно было, что раньше всё было лучше. И потом, в будущем, всё тоже будет прекрасно: Аркаша читал много фантастики – и давно примерял на свое собственное будущее тамошние идеи. Про космос дело было практически решенное; к машине времени, правда, оставалось много вопросов; но уж насчет летающих автомобилей, лекарства от всех болезней и повальной роботизации сомневаться не приходилось: всё это уже маячило на горизонте. Горизонт, правда, как ему и положено, всё время удалялся.

Пока получалось, что Аркаша живет в эпоху бесконечной Взрослой Хренотени.

Пух исправил последнюю фразу в дневнике на «сложное время», зачеркнул, еще раз исправил на «непростое», полюбовался на результат: получилось глубокомысленно, не по годам основательно.

Следующая мысль всю эту основательность сразу разрушила, но Пух