Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

острове три года назад, когда еще казалось, что все возможно. На одной они сидели на берегу Волчанки, Глеб прислонился спиной к сосне, Марго прислонилась к Глебу, он положил руки ей на плечи. Оба веселые, загорелые, улыбающиеся, счастливые. Куда все это делось и почему? На второй Марго сидела на камне посреди реки, в подвернутых до колена старых лыжных штанах, в ковбойке, узлом завязанной на животе, держала на коленях книгу и смотрела куда-то вдаль, не позируя, даже не зная, что ее снимают. Это была ее любимая фотография, и она поколебалась, не оставить ли ее Глебу на память, но решила не оставлять – может быть, он и вовсе сожжет или выкинет весь альбом.

Больше забирать было ничего, не кастрюли же им делить, и она закрыла чемодан, прижав его коленкой. На всякий случай, не очень понимая – какой, запихнула его под тахту. Посидев немного, она решила сварить Глебу обед, дня на три, обнаружила, что кончилась соль, и побежала в магазин. В магазине давали по талонам мясо, и Марго, порадовавшись тому, что талоны оказались в кошельке, и напомнив себе, что их тоже надо выложить, отстояла получасовую очередь, получила свои полтора килограмма говядины и с чувством окончательно выполненного долга вернулась домой.

Глеб уже был дома, сидел за столом и что-то быстро писал.

– Привет. Срочная работа, – сказал он, не поворачиваясь. – Подогрей, пожалуйста, ужин.

Марго шагнула было в сторону кухни, греть ужин, варить обед, но вдруг испугалась, что опять ничего не скажет и не сделает, и быстро, прежде чем передумает, выпалила:

– Глеб, я ухожу.

Судя по тому, как выпрямилась его спина, он услышал, но продолжал, не поворачиваясь, молча сидеть за столом. Марго тоже молчала.

– Хорошо, – наконец сказал он, и Марго удивилась. Она ожидала сцен, уговоров, проклятий, разбитой посуды, хлопанья дверьми, чего угодно, только не этого холодного, почти равнодушного спокойствия.

– Тебе все равно? – не выдержав, спросила она.

– Сейчас уже да, – произнес он, повернувшись.

Говорить больше было не о чем, но и молчать было невозможно, и Марго сказала:

– Я хотела просто собрать вещи и уйти, но решила, что это нечестно, я должна тебе объяснить.

– Ты мне ничего не должна, – так же ровно ответил он. – Все и так понятно уже давно.

– Я хотела тебе сказать, что дело не в тебе, дело во мне. Слишком много всего случилось за эти пять лет, невозможно стало жить как раньше. И я не сужу тебя, что ты… не смог это принять. Я тебе очень благодарна, Глеб, очень. Ты был рядом, когда мне было трудно, и я…

– Не могу ответить тебе тем же, – перебил он и снова повернулся к столу.

Марго постояла в растерянности, достала из-под тахты собранный чемодан, надела плащ. Хотелось поцеловать его на прощание, но она не решилась, стянула с пальца кольцо, положила кольцо, талоны и ключи на телефонную полку, спросила:

– Тогда до свидания?

– До свидания, – не поворачиваясь, буркнул он.

Дома она выпила залпом стакан коньяка, достала из шкафчика в ванной старые, от матери оставшиеся таблетки снотворного, проглотила сразу три штуки и рухнула на кровать. Прежде чем она заснула, медленная мысль проползла по самому краешку сознания: надо было посмотреть срок годности таблеток. И, наверно, не стоило пить три сразу. Но мысль была медленная, ленивая, нечеткая, и додумать до конца она не успела, заснула.

Развод оформили только перед Новым годом. Встретились у загса, вежливо поздоровались. Глеб был в новой, незнакомой Марго темно-синей куртке с капюшоном, в новой шапке. Только шарф был старый, подаренный ею на первую их годовщину, светло-серый с темно-серыми полосками.

– Как ты живешь? – спросила Марго.

– Нормально. Все хорошо. Как ты?

– Тоже хорошо.

Выйдя из загса, постояли немного у крыльца, не глядя друг на друга, но и уйти не решаясь.

– Ты прости меня, Горбушка, – попросила Марго. – Я не смогла сделать тебя счастливым.

Что-то быстрое, непонятное мелькнуло в его глазах, мелькнуло и тут же исчезло.

– И я не смог, – сказал он. – Так что и ты прости.

Марго поправила ему шарф – он так и не научился его заматывать, чмокнула в щеку и пошла. Нужно было уйти прежде, чем расплачется. Спиной она чувствовала его взгляд и старалась идти ровно, легко, самой красивой своей походкой. Свернув за угол, она выглянула осторожно – он натягивал перчатки, потом повернулся и зашагал в сторону дома. По спине его, неестественно прямой, по тому, как ровно он шагал, было ясно – он знает, что она смотрит ему вслед. Возвращаясь домой, она вдруг подумала, что можно больше не искать ответ на вопрос «Арнольд или Глеб?». Ей и раньше не очень хотелось, а теперь уж точно ни к чему.

Через три дня после развода она позвонила Жене и договорилась о встрече в парке напротив материной квартиры.

Женя пришла с опозданием, устало опустилась на скамейку.

– Я думала, вы уже уехали, – сказала Марго.

– Мы в отказе. Яшин брат по распределению работал на Речкалове, на авиазаводе. Пять лет назад ушел, но они все равно говорят – секретность. И ему, и нам. А родителей с младшей сестрой выпустили. Пойди пойми.

– А с работой как?

– Уволили. И меня, и Яшу. Из профсоюза исключили. Яша переплетчиком работает, на дому. Я с разными детьми сижу, когда просят.

– А иврит вы все еще учите?

– Учим, – неохотно сказала Женя, не глядя на Марго.

– Ты думаешь, это я настучала? – после долгой, долгой паузы спросила Марго.

– Если бы я так думала, я бы не пришла. Но кто-то же настучал.

– Кто-то настучал, – согласилась Марго, достала сигареты, закурила.

– Яша говорит, наверно, это Натан и Сарра, старики эти, а им за это разрешение на выезд дали.

Марго кивнула, о собственных подозрениях говорить не решаясь.

– Я не думала, что так тяжело будет, – сказала Женя, глядя поверх Марго. – Не представляю, как люди по десять лет сидят в отказе.

Она шмыгнула носом, сказала быстро: «Простудилась», достала носовой платок. Темнело. Над магазином напротив зажглась неоновая вывеска, по Жениному лицу бегали зеленые дрожащие блики, делая ее похожей то ли на инопланетянина, то ли на болотную ведьму. Марго поежилась, спросила, только чтобы нарушить молчание:

– А что тяжело?

– Уцепиться не за что. Прошлого нет, родители не сохранили его. Моя мама ни на идиш, ни на иврите ни слова не знает, все, что нам осталось, – только Пасха с мацой да бабушкин рассказ про погромы. Будущего тоже нет – ничего мы в этой стране не построим,