Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

Мулик, читай дальше, – недовольно сказала бабушка жениха, высокая усатая старуха.

Он откашлялся и прочитал, громко, хоть и не очень уверенно:

– На будущий год в Иерусалиме. Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука!

Наступила полная, страшноватая в своей завершенности тишина. Замолчали все: болтающие гости, бормочущий магнитофон, даже рыдающий младенец вдруг умолк, пораженный этой внезапно наступившей тишиной. Люди избегали друг на друга смотреть, никто не решался заговорить, пока после долгой напряженной паузы вдруг не раздался неуверенный голос:

– Лехаим!

– Лехаим! – закричали разом все вокруг. – Лехаим!

Магнитофон выключили, какой-то шустрый старичок отобрал у парня из студенческого ансамбля скрипку, заиграл что-то быстрое, заводное, одновременно грустное и веселое. Клавишник подхватил, танцоры пошли по кругу, закладывая пальцы в подмышки, все быстрее, все яростнее, словно это и не танец был вовсе, а какой-то только им понятный разговор, в котором все пытались перекричать друг друга.

– Что значит лехаим? – наклонившись, сказала Марго прямо в ухо соседке, древней бабушке в темном платье с буфами и большим бантом под горлом.

– Ду бист идише? – спросила бабушка. Марго покачала головой, идиша она не понимала, и бабушка снова отвернулась к танцорам.

Старик на скрипке все наяривал. Музыка была странно знакомой, знакомой не извне, не с пластинок или радиопередач, знакомой изнутри, словно она когда-то знала это все, слышала, и не раз, а потом забыла. Веселый рыжий парень, друг жениха, подошел к Марго и протянул руку.

– Я не умею, – отказалась она, но он все тянул ее за руку, и она встала, пошла за ним, встроилась в круг, завертелась вместе со всеми, не замечая, не чувствуя мокрого от слез лица.

Рыжий отправился ее провожать.

– Вы случайно не знаете, что такое сказали про Иерусалим? – спросила Марго. Спросила небрежно, словно невзначай, хотя на самом деле только ради этого вопроса она и взяла его в провожатые.

– Теперь знаю, – сказал он. – Мне Моисей Исаакович объяснил. Ну этот, со скрипкой. Так принято на свадьбе говорить. Вроде как евреи все должны собраться в Иерусалиме, когда-нибудь, вроде как вернуться. И поэтому про Иерусалим забывать нельзя.

– А отвечать надо «лехаим»? – спросила Марго.

– Лехаим – это просто «на здоровье», – засмеялся рыжий.

В голове у нее гудело от выпитого, от танцев, от усталости после длинного дня, и она решила, что подумает обо всем этом завтра.

– Как было? – спросил Глеб утром за завтраком.

– Очень хорошо. Очень веселая свадьба. Жаль, что ты не пошел.

– Жаль, что ты пошла, – буркнул он, глядя в газету. – Наверняка тебя заметили.

– Кто заметил? Там были только друзья и семья.

– Ну ты такая наивная, – отбросив газету, рассердился он. – Ты что думаешь, что среди семьи и друзей стукачей нет?

– Так жить нельзя, – сказала Марго. – Невозможно подозревать всех и каждого.

– Мы бы и не жили так, если бы ты во все это не влезла.

– Во что я влезла, Глеб? Во что? Почему японский или китайский можно учить, даже немецкий во время войны можно было, а иврит – нельзя?

– Какая разница, почему нельзя. Нельзя, и все тут. Вот в прошлом году мы маршрут уральский подали, а нам сказали, что нельзя. И что, кто-нибудь спорил? Даже не подумали. Проложили новый маршрут и все. Для чего это нужно знать, зачем да почему? Что это изменит? Наверняка не глупее нас с тобой люди наверху сидят, знают почему.

– Если они знают, то почему не могут сказать? Объяснили бы убедительно, и люди перестали бы это делать.

– Да кто ты такая, что они должны тебе объяснять?!

– Я – народ, – тихо сказала Марго. – Народ, понимаешь? Тот самый, которому вся власть.

– Ты – народ? – усмехнулся он. – Ты…

Марго замерла, но он больше ничего не сказал, встал и вышел из кухни, так сильно хлопнув дверью, что чашки на сушилке над раковиной отозвались протяжным, медленно затухающим звоном.

Женя жила у мужа, материна квартира пустовала, и все больше и больше времени Марго проводила в ней, убегая туда после каждой ссоры.

Зимой, после очередного скандала – Глеб вернулся домой раньше обычного и обнаружил, что она листает ивритский словарь, – Марго поплакалась Ленке. Ленка сказала, недослушав:

– Все, разводись. Я тебя отговаривала, теперь я тебе говорю: разводись. Я этого твоего помешательства тоже не понимаю, но, если тебе это важнее, чем он, – разводись.

– Почему помешательство? – устало возразила Марго. – Какое помешательство? Я всего лишь читала словарь. Словарь, понимаешь? Изданный, между прочим, у нас, в СССР.

– Дело твое, – сухо сказала Ленка, – мне надо идти, пока.

Всю ночь Марго просидела на кухне, курила в форточку, думала, прикидывала. На следующий день перед работой заехала к матери на квартиру, прихватила с собой старый материн чемодан.

В библиотеку пришла раньше всех и чемодан спрятала в кладовке, где хранились ведра и швабры. Вечером тоже удалось проскочить незаметно, Марго это показалось хорошим признаком, у нее поднялось настроение, и домой к Глебу она шагала бодро и уверенно.

Глеб еще не вернулся, в доме было тихо и пусто. Она осмотрела комнату, в которой каждая половица, каждая трещинка в штукатурке была ей знакома, каждая книга на полке, каждая вешалка в шкафу. Чувствуя, как исчезают и бодрость, и уверенность, она открыла чемодан и села на тахту.

Четыре с лишним года ее жизни прошли в этой комнате, два счастливых и два не очень. «Если бы не…» – начала она думать и остановилась. Если бы она не знала, кто она на самом деле, – только так можно додумать эту мысль. Знать было необходимо, хоть объяснить это она так и не смогла ни матери, ни Глебу, ни даже Ленке. Вздохнув, она встала и начала собирать вещи.

Проще всего было с одеждой и обувью – запихнув все в чемодан и в рюкзак, она уселась на стул в центре комнаты и огляделась. Книги. Их она, наверно, может забрать почти все, Глеб современной литературы не читал, да и куплены они почти все ею. Пластинки и кассеты придется оставить, и ладно, ни к чему ей, у нее ни проигрывателя нет, ни магнитофона, и купить в ближайшем будущем будет не на что.

Альбомы с фотографиями. Общий был только один – все остальные были заполнены фотографиями походов. Хотя во многие они ходили вместе, все равно походы были частью его жизни, не ее. Походные альбомы остаются, равно как и все походное снаряжение, ей оно теперь ни к чему. Перелистав общий альбом, она поделила поровну свадебные фотографии, а из послесвадебных забрала себе только две, сделанные Серегой на