Читать книгу - "Час тьмы - Барбара Эрскин"

Через тридцать пять минут нужно открывать галерею. Значит, еще есть время почитать полетный журнал и попытаться разобраться в записях, которые она там обнаружила.

Некоторые состояли из одного слова: «Вылет» или «Патруль», другие были более подробными, но все отражали боевые операции Тони Андерсена и, день за днем, свидетельствовали о ходе его службы в последние недели Битвы за Британию. Дважды пилот почти со смущением отметил, что подбил вражеский самолет, со временем более ранние восторженные отчеты сменились сдержанными и сухими. Люси обнаружила еще одну записку, подтверждающую, что его друг Билл Уэст был сбит над Ла-Маншем и останков самолета не нашли. Вещи Уэста потихоньку унесли, а к Тони подселили парня по имени Питер Уоррендер, который «на вид вполне молоток». Люси улыбнулась этой характеристике. Видимо, Тони собирался отослать кому-то письмо и забыл отправить. Он часто закладывал личные послания между страницами журнала. Интересно, что думал по этому поводу его командир, Дон Ирвинг, когда в конце каждого месяца журналы сдавались на проверку. Люси разглядела печать с подписью и датой. Возможно, трудно было улучить минутку, чтобы остаться одному и написать письма. Люси представляла, как Тони сидит на койке в тесной комнатушке в казарме, и вдруг пилотов поднимают по тревоге и нужно мчаться к самолету; или, возможно, Андерсон просто падал от утомления, сунув написанные послания в попавшийся под руку журнал.

Проблема была в том, что журнал не содержал совсем никаких сведений о личной жизни, кроме нескольких записок, так глубоко заткнутых между страницами, что они почти слились.

Люси взяла дневник Эви за тот же месяц. От Комитета военных художников она получила еще два поручения, но ни малейшего восторга не выразила – запись об этом была нацарапана небрежно и почти с горечью: «Нет сомнений, что Эдди убедил их отдать мне эти заказы. Пусть подождут!» Люси нахмурилась. Очень странно.

На следующей странице Эвелин писала: «Снова подкуп. Альбомы, краски. Спасибо, что хоть не решил подарить мне какие-нибудь шелковые трусики».

Люси рассмеялась вслух. Вероятно, художница говорила об Эдди и его настырных усилиях сподвигнуть ее рисовать.

Потом шла другая запись: «На прошлой неделе меня попросили приехать в Саутгемптон, посетить завод и сделать наброски. Пока я находилась там, прозвучал сигнал воздушной тревоги. Я спустилась в убежище с десятками женщин и детей. Было жарко, пыльно, страшно от нахождения в замкнутом помещении, но мы слышали, как тряслась земля, когда падали бомбы. Люди дрожали в ужасе. Когда мы вышли, оказалось, что две соседние улицы полностью разбомблены. Дома сровнялись с землей. Какая-то женщина кричала и кричала без перерыва. Просто кошмар. В животе у меня все похолодело. Я больше не хотела рисовать, это казалось неуместным, бездушным, когда страдает столько людей, – как будто вмешиваешься в чужое горе, – но каким-то образом увиденное заставило меня взять в руки карандаш. В конце концов, иначе я не могу внести свой вклад. Глупо отказываться рисовать, чтобы насолить Эдди. В Комитете военных художников огромное количество специалистов, более осведомленных, чем он. Если рисунки и живопись хоть как-то могут помочь окончить эту войну, я должна нести свою вахту. Именно для этого я предназначена. Сегодня я начала большую работу. Она будет называться “Конец улицы”».

Люси задумчиво откинулась на спинку стула. Это полотно значилось в каталогах Имперского военного музея, так что, по всей видимости, оно существует. Она обратилась к стопке книг и справочников и покачала головой. Это легче проверить в интернете, можно даже скопировать репродукцию.

Она снова потянулась за журналом и вдруг замерла, подняв глаза. Что это за звук со стороны кухни? Люси повернулась на стуле и, задержав дыхание, посмотрела на дверь. Все было тихо.

– Ральф? – хриплым голосом окликнула она. – Это ты?

Молчание.

По улице с гулким шумом пронеслась машина. Это только подчеркнуло безмолвие квартиры. Люси встала, сделала глубокий вдох и медленно пошла в кухню, пересекла помещение и, направившись к двери мастерской, открыла ее. Внутри было пусто, опрятно и спокойно.

16 ноября 1940 года

– Отцу нездоровится, Эви. – Рейчел снимала в коровнике сливки. Молоко теперь было жидким; неизвестно, сколько еще будет целесообразно держать оставшихся коров. – Я знаю, что не нарочно, но ты его расстраиваешь, милая. Постарайся быть более заботливой.

Эви, составлявшая миски на полку, в изумлении обернулась:

– В чем я теперь провинилась? – Она пошла проверить марлю с творогом, сыворотка с которого капала в тазики на столе. – Я снова рисую. Это отнимает много времени. А как же иначе?

– Дело не в этом, Эви. Папа гордится твоими картинами. Но я уже говорила тебе: ему не нравится, что ты все еще встречаешься с Тони.

Эви уставилась на нее.

– Я сто лет не виделась с Тони!

– Вот как! – Рейчел непритворно удивилась. – А я думала…

– Ты неправильно думала! Он мне даже не звонит. – Эви отвернулась, но Рейчел успела заметить страдание на лице дочери. – Эдди считает, что он водит на танцы другую девушку. Это должно обрадовать вас с папой.

– Понятно. – У Рейчел слегка порозовели щеки. Она испытывала чувство вины из-за того, что перехватила звонки Тони, но уж лучше так, чем видеть ярость Дадли при упоминании летчика. – Мне жаль, Эви. Я знаю, тебе горько, но твой отец очень злится на Андерсона, вот я и подумала, он снова здесь появлялся. – Она взяла кувшин со сливками, направилась к двери и на пороге повернулась. – Не знаю, что стряслось с Дадли. Измучен, сердит и то и дело на всех бросается, – с грустью произнесла она. – А к врачу ехать отказывается. У него болит тут… – Она положила руку на сердце.

Эви задумчиво смотрела вслед матери, которая прошла через двор и исчезла в кухне.

Впервые Рейчел пожаловалась на то, какая тяжелая атмосфера царит теперь на ферме.

– Командир хочет видеть тебя, старина. – Питер Уоррендер, новый сосед по комнате, просунул голову в дверь, когда Тони дремал на койке. Последние дни были утомительными, вылет за вылетом, постоянное патрулирование при все более яростных атаках врага на Портсмут.

Андерсон открыл глаза.

– Неужели человеку нельзя немножко покемарить?

– Нет. Бегом марш.

Тони застонал и поднялся с кровати.

– Не возьмешь для меня пиво в баре? Если с меня будут снимать стружку, мне оно понадобится, а если я не выживу, можешь выпить его сам. Где Дон, у себя в кабинете?

Питер кивнул и скрылся из виду.

Дон Ирвинг сидел за столом, заваленным бумагами и бланками; сбоку громоздилась кипа журналов, у телефона притулилась переполненная пепельница. Дым в кабинете стоял коромыслом.

Командир поднял глаза на вошедшего и