Читать книгу - "Записки Терезы Нумы - Дача Мараини"

class="p1">— Послушай, я слыхала, что ты подрабатываешь кой-какими американскими штучками, быть может, у тебя что-нибудь и для меня найдется?

— Очень кстати, — говорит она, — я как раз подыскиваю себе помощника.

Зина покупала дорожные чеки у карманников из расчета двадцать за сто, а потом расплачивалась ими в лавках.

Спрашиваю:

— Как же ты их обмениваешь, если на них нужна американская подпись?

— Я тебя научу, — говорит она. И показывает мне, как делается фальшивая подпись: чек кладется на стекло, хорошенько подсвечивается и подлинная подпись копируется со всеми ее завитушками и росчерками. Не отличишь.

Она здорово это делала, просто собаку съела на этом. Но я тоже оказалась не промах. У меня тоже получалось ладно, хотя рука немного дрожала. Словом, Зина меня слегка подучила и взяла в дело.

Работали мы в компании с неким Пиппо. Этот Пиппо возил нас на своей машине. Ставил машину где-нибудь в конце улицы и говорил:

— Теперь иди вон в ту ювелирную лавку или вон в тот обувной магазинчик.

Я шла. Иногда со мной ходила Зина, иногда нет.

Как-то раз я спрашиваю:

— А ты, Пиппо, почему никогда не рискуешь?

— Дело в том, что меня, — объясняет он, — здесь все знают, земля горит у меня под ногами, а ты новенькая: ты входишь, выбираешь товар, расплачиваешься чеками и уходишь.

Зина помогла мне одеться по-господски: изящное красное пальто, сумочка из крокодиловой кожи, золотые часы, кольцо с рубинчиком, разумеется фальшивым, — все это чтобы пустить пыль в глаза. Надушенная, элегантная, я и в самом деле выглядела вполне респектабельной дамой.

Так, вырядившись, брожу по улицам, останавливаюсь перед витринами, разглядываю, прищуриваюсь, делаю вид, что раздумываю: покупать или не покупать? Потом вхожу. Говорю:

— Послушайте, я бы хотела купить браслетик с бриллиантами, но итальянских денег у меня не хватает, есть иностранные.

Спрашивают:

— А какой страны?

— Доллары, американские доллары, — говорю.

— Ах, доллары, — доллары мы принимаем.

Тут я вытаскиваю чековую книжку. Мне говорят:

— Но ведь у вас дорожные чеки?

— А какая разница? — говорю я.

Вижу, что продавец немного колеблется. Тогда на полном наиве, как ни в чем не бывало, говорю:

— Мне их дала сестра, которая только вернулась из Америки; кое-что я уже обменяла, а часть оставила в долларах, то есть в чеках.

Продавец говорит:

— Обождите минутку, пойду спрошу у жены.

Возвращается и говорит:

— Хорошо, можно обменять. Чеки подписаны?

— Да, — говорю, — вот, пожалуйста, удостоверьтесь! — И сую ему под нос чековую книжку с самым рассеянным и самоуверенным видом, так, словно всю жизнь пользовалась чековыми книжками.

И тут, как бы вдруг, меня осеняет:

— Впрочем, раз уж я тут, то я, пожалуй, возьму еще и вот это жемчужное колье! Сколько оно стоит?

Видя, что тут клюнуло, я спешу воспользоваться. И вот мне упаковывают браслетик, усыпанный мелкими бриллиантами, жемчужное колье, которое одно стоит триста тысяч лир, да еще сдачи дают десять тысяч.

Я говорю:

— Спасибо! Гуд-бай!

И этак медленно, с достоинством, натягивая на ходу перчатки, иду к выходу. Иду спокойно, словно королева.

Очутившись на улице, сама себя хвалю: «Молодчага! И как быстро всему обучилась!»

Этому спокойствию я, по правде сказать, научилась еще у Дины, когда мы промышляли кошельками да бумажниками. Чем спокойнее себя ведешь, тем меньше тебя подозревают. Если все делать невозмутимо, с улыбкой, то можно и трусы с тела стащить, и ограбленный даже не почувствует!

Зина явно довольна. Говорит:

— Молодец, Тереза, просто молодец!

Я тоже довольна. Золото относим к перекупщику и выручку делим на троих: Зина, Пиппо и я.

До поры до времени все шло как по маслу. Торгаши верили. Иногда, правда, брать чеки отказывались, тогда я уходила, всегда с достоинством, делая вид, что сердита, будто оскорбленная в своих лучших чувствах богатая дама. Делала легкую гримасу неудовольствия, как бы говоря:

— Посмотрите на этого деревенщину, который осмеливается мне не верить!

И обычно торгашам становилось стыдно. Делая эту гримасу, я всегда вызывала в памяти Тонино, который был великим мастером подобных гримас.

Порой доводилось брать вещи стоимостью триста тысяч и даже полмиллиона лир. Но с вещами подешевле дело всегда оказывалось проще. Барахло по пятьдесят тысяч, по тридцать тысяч охотно отдавали за чеки. За день я успевала побывать в трех-четырех магазинах.

Затем мы шли к перекупщику. Шли к Глисте или другому перекупщику, по прозвищу Христофор Колумб, который жил около Санта-Мария-Маджоре; прозвали его так за то, что он уверял, будто это именно он открыл Америку. Уж не знаю, что он под этим подразумевал. Может, американские бумажники, не знаю…

Деньгами, которые он имел с перепродажи ворованных вещей, можно было бы нагрузить целый пароход. Колумб был ужасно подозрителен и, когда мы наведывались слишком часто, гнал нас прочь.

Иногда мы обращались к услугам некоего Альтоадидже, прозванного так потому, что был он оттуда родом. Прожив сорок лет в Риме, он так и не смог отделаться от своего альтоадиджского произношения. Был он светловолосый, красноглазый.

Иногда перекупщики не брали у нас вещи. Тогда приходилось переться на Монте-ди-Пьета и там продавать самим с риском попасться. Чтобы иметь пусть малый, но регулярный доход, приходилось вертеться как белка в колесе.

Я часто думала:

«Наконец-то я нашла себе подходящее ремесло! Работа не пыльная, порой даже развлекательная. Другое дело, что тут нужно шевелить мозгами, проявлять изворотливость, уметь заговаривать зубы, вовремя сматываться, когда дело начинает пахнуть керосином».

Все это время я регулярно таскала передачи Эрколетто. Не забывала его. Уж я-то знала, как плохо в тюрьме, когда все тебя забыли и покинули. Даже когда у меня было почти пусто в кармане, я укладывала в коробку несколько груш, два-три фунта сыру, макарон и несла это в тюрьму.

Однажды прихожу в Реджина-Чели, а мне говорят:

— Передачу не возьмем, такого заключенного у нас больше нет.

— Куда же он девался? — спрашиваю.

— А мы не знаем, — говорят.

После многих попыток я все же дозналась, что его перевели в Изаренас-Ардус, на Сардинии. Тогда я сажусь в поезд, еду в Чивитавеккию, там пересаживаюсь на пароход и плыву на Сардинию. Было очень жарко. Дело было в конце августа, и стояла сильная жара. В довершение всех бед море было неспокойным.

Прибываем в Кальяри. Схожу. Спрашиваю:

— Где тут исправительная колония?

Мне объясняют:

— Там-то и там-то, но, — говорят, — прямого автобуса туда нет. Вам придется сойти примерно километра за три.

Нет, думаю, возьму-ка я лучше такси. Как это я протащусь три километра с таким здоровенным багажом да еще с сумкой?

Беру такси. Едем. Потом вдруг водитель останавливается прямо в поле.