Читать книгу - "Записки Терезы Нумы - Дача Мараини"

увидели, что она делает, Чаппарелли выскочил из машины и выхватил листок бумаги из рук хозяйки.

Так по крайней мере они мне рассказали.

— Беспокоиться нечего, — уверяли они меня, — потому как эта дуреха не могла упомнить номер, ведь мы тут же отобрали бумажку.

Но она успела записать его на руке. Обо всем этом я узнала уже потом. А тогда я воображала, что Эрколетто все еще находится в Сант-Агате, в Абруццах, где возится с памятником. Не уверена даже, что он действительно повез это надгробье. Он-то, правда, утверждает, что повез.

Если бы они сразу мне рассказали все, как было, то я побежала бы в полицию и заявила об угоне машины. И тогда ищи-свищи. Ведь машина была зарегистрирована на мое имя. Но Эрколетто из страха помалкивал.

Таким образом они впутали в это дело и меня.

Потом я узнала, что эти идиоты еще раз ездили туда. Истина выяснялась постепенно. Ездили они туда потому, что все-таки заподозрили: а вдруг хозяйка запомнила номер машины?

Они вернули хозяйке похищенное да еще попросили прощения. Свалили все на то, что похититель — маньяк, клептоман:

— Вы уж его простите, такая у него привычка — все тащить в свою машину.

Словом, изобразили Эрколетто психом. И с этими словами возвернули ей все, до последнего сантиметра.

Лавочница была в бешенстве. Стала требовать дополнительного вознаграждения. Идиотка! Они взмолились:

— Но ведь денег-то мы у вас не брали!

А она:

— Брали или не брали, но в кассе не хватает восьми тысяч лир.

Вот так, думая обобрать ближнего, они были обобраны сами!

Мало того, только они отъехали, как лавочница тут же заявила в квестуру. Ко мне явились полицейские. К счастью, не застали дома. Иначе забрали бы с собой. Ведь машина была на мое имя.

Эрколетто схватили через несколько недель. Через меня они выследили и его. Его схватили в доме сестры. Этот абруццский осел во всем признался и получил шесть месяцев тюрьмы.

* * *

Я попыталась узнать, куда упрятали моего брата Орландо. Последнее письмо от него было из Сориано-дель-Чимино. Я села в поезд и отправилась в Сориано. Но там мне сказали, что никакого Нумы Орландо у них нет.

Спрашиваю:

— Куда же его могли перевести?

Мне говорят:

— Не знаем, обратитесь в министерство.

Иду в министерство.

Там тоже ничего не знают. Отсылают в полицию. В полиции, погоняв по разным комнатам, выставляют вон.

И надо же, в тот самый день получаю от него письмо! У меня даже сердце запрыгало от радости, когда я увидела его расхлябанный почерк. Но письмо оказалось на редкость грустным.

«Дорогая моя сестричка, из Сориано-дель-Чимино перевели меня в тюрьму Паллиано, но и там я продержался недолго, потому как объяснился с сержантом Ла Коза из-за помоев, которыми нас там кормили. Сержант приказал поместить меня в карцер и привязать к постели. Ровно восемь дней меня продержали привязанным веревками к постели. Я чуть с ума не сошел от ярости! Да еще представь адскую боль, которую мне пришлось претерпеть. Когда меня наконец отвязали, у меня и руки, и задница, и щиколотки были все в язвах. Я был так слаб, что не мог держаться на ногах. Тогда меня поместили во двор, чтобы я подлечился на солнце. Сыскалась сердобольная душа, которая поддержала меня мясными консервами. Во дворе я нашел кошку, которая окотилась. Я взял котеночка и, по счастью, сумел сохранить его при себе по сей день. Но поскольку сержант Ла Коза не оставлял меня в покое, а я не упускал случая, чтобы поцапаться с ним из-за жратвы, которая тут куда хуже той, что дают свиньям, меня снова привязали к кровати. Через два дня я, правда, сумел развязаться, стащил на кухне нож и забрался на крышу. Бригадир с одним заключенным полезли за мной. Завязалась отчаянная борьба, я ранил заключенного ножом в грудь и порезал бригадиру левую руку. Наверное, через час меня все-таки стащили с крыши и упекли на семь дней в карцер. После чего отправили в Порто-Адзурро; здесь я свел дружбу с Эцио Нардини. Но не прошло и двадцати дней, как я поссорился с неким Ребеккини и неким Чиккотти, двумя каторжниками, за то, что они пнули моего котенка: за это я получил пятнадцать суток карцера на хлебе и на воде. И надо же случиться, что именно тогда в мою камеру приводят Эцио, моего приятеля, у которого были с собой помидоры. Он дал мне две штуки. Стражник заметил и бросился отнимать их, но я их быстро заглотал. Как-то раз было очень холодно, и я влез на столик. А тюремщик, который просто осатанел из-за истории с помидорами, окатил меня водой. Тюремщика звали Панетти. Подождав вечера, я прикинулся больным, вызвал Панетти и, когда он вошел в камеру, выплеснул ему в морду парашу со всем содержимым. Минут через десять прибегают его коллеги и избивают меня.

А как поживает Эрколетто и как поживаешь ты, моя дорогая сестренка? Постараюсь переправить тебе моего котика, потому как знаю, что тут он кончит на вертеле, хотя бы только из-за того, что меня недолюбливают. Надеюсь скоро тебя увидеть. Навести меня и привези хоть чего-нибудь поесть. У меня ничего нет, и я очень исхудал. Крепко тебя целую, твой брат Орландо».

Так заканчивалось письмо Орландо, и я, прочитав его, немедля забегала, чтобы раздобыть денег. Приобрела большую картонную коробку, сложила туда рис, печенье, колбасу, сушеную рыбу, сахар, оливковое масло, вино, яйца и апельсины и отправилась в Порто-Адзурро.

По приезде узнала, что он сидит в карцере, который помещался в бывшем пороховом складе, в подвале ниже уровня моря, всегда сыром, где даже стены соленые. Там было двое заключенных, Орландо и его приятель. В проходной мне сказали, что карцерный режим запрещает свидания. Я говорю, что я из Рима, что я его сестра, и умоляю дать нам свидание хотя бы на секунду.

Стражник говорит:

— Сегодня никак не могу; приходи завтра в восемь утра и попроси разрешения у начальника.

— А куда, — говорю, — я денусь теперь с этим ящиком, который весит добрых несколько пудов?

Но мне ничего даже не ответили и захлопнули дверь перед самым носом.

Денег, чтобы пойти в гостиницу, у меня не было. По счастью, я нашла крестьянскую семью, которая за гроши пустила меня переночевать. Мне предоставили широченную кровать с матрасом, который был насквозь пропитан мочой по крайней мере нескольких поколений — судя по тому, какую острую и стойкую вонищу он издавал.

На