Читать книгу - "Записки Терезы Нумы - Дача Мараини"

сказал раз, сказал два, сказал три. Мне это надоело, и вот однажды я огрызнулась:

— Оставь в покое моего брата! Будет тебе его поминать! Если ты мужчина, выйди отсюда, найди его и поговори с ним с глазу на глаз. Поди сними свою сержантскую форму и попробуй с ним схватиться! Ты все время коришь меня братом, а я ведь совсем не так себя веду! Если ты не оставишь меня в покое, я проломлю тебе башку, и тогда ты и в самом деле получишь право сказать, что я похожа на брата!

Выслушав такие слова, он мигом упек меня в карцер. Три дня в помещении размером не больше вагонного сортира, со скамеечкой для спанья, без матраса и одеяла. А было холодно. Да и почки побаливали. Всю ночь я колотила ногами в стену, чтобы хоть как-то согреться. Но к утру, несмотря на холод, я, обессиленная, уснула.

Когда я вышла из карцера, мне объявили:

— Приготовься к отъезду, тебя переводят.

Спрашиваю:

— Куда?

— Неизвестно.

В этих местах никогда ничего не говорят. Из всего делается тайна. Меня сажают в тюремную машину, запирают дверцы, и мы трогаемся. Через два часа приезжаем. Открывают дверцу, говорят:

— Выходи!

Спрашиваю:

— Где мы?

Говорят:

— В Монтепульчано.

Вот и еще одна тюрьма.

В этой тюрьме я оказалась одна-одинешенька. Рядом не было даже жалкого мураша. Дело было ночью. Брожу, рассматриваю. Какой-то заброшенный замок, все пришло в полный упадок, по стенам проржавевшие трубы, кирпичный пол в выбоинах, стены горбатые, обшарпанные, грязные, испещренные надписями. Я совсем пала духом: куда же загнали меня эти свиньи?

Меня засовывают в крохотную камеру с дыркой в потолке вместо окошка. Оттуда едва-едва сочился холодный свет, мне казалось, что я в склепе.

Начинаю стучать и кричать:

— Выпустите меня отсюда! Откройте!

Я привыкла к суматохе, к тому, что вокруг много народу. Эта тишина и это одиночество меня ужасно угнетали.

— Сестра! — кричу я. — Сестра, мне плохо! С сердцем плохо! Не могу дышать!

В этой проклятой дыре дышать нечем. Думаю: «О мадонна, и куда меня только засунули!»

— Ведь я же никого не убила, — кричала я, — ведь я не убийца, которую надо изолировать! Откройте! Выпустите меня отсюда!

Сестра отвечает мне из-за двери:

— Ладно, ладно, в свое время выйдешь, обязательно выйдешь! И моли бога, чтобы тебе хоть кого-нибудь сунули сюда для компании!

— Как, — говорю, — молить бога, чтобы сюда посадили какую-нибудь несчастную так просто, ради поддержания компании? Да я скорее буду просить господа, чтобы вы все сдохли!

Я была возбуждена, разъярена. Думаю: «Интересно, кому это понадобилось закатать меня сюда?»

Узнаю, что виновником был этот распроклятый гад, который настоял на том, чтобы меня сунули в эту дыру. Впрочем, я и сама думала так с самого начала. Знала об этом и проклинала его.

Я орала с утра до вечера:

— Начальник! Начальник! Откройте! Выпустите меня! Позовите начальника!

Начальником тут был один сардинец, который, на мою беду, уехал на Сардинию в отпуск. Вместо него всем заправлял сержант по имени Андиривьени. Он мне сказал:

— Когда вернется начальник, я тебя представлю ему, а пока веди себя смирно, не то отправим тебя еще дальше.

— А когда он вернется? — спрашиваю я.

— К рождеству должен вернуться, — объясняет сержант. А тогда в тюрьме и в самом деле не было никакого начальства.

— Стало быть, — говорю я, — мне придется ждать, пока начальство вернется со своих каникул? Да вы что, с ума тут все посходили? Здесь я нипочем не останусь!

— Начальство отдыхает и не может приехать раньше, — втолковывает мне сержант.

— Но когда же оно все-таки вернется?

— Может, через неделю, может, чуть позже, — говорит сержант.

А я все старалась изыскать способ, как бы выскочить отсюда. Пусть бы, думаю, меня перевели в другую тюрьму, где по крайней мере есть и другие заключенные, с которыми можно словом перемолвиться.

Да и сам Андиривьени почти не показывался. На мой вопрос, чем он так занят, мне объяснили, что он готовит подарки для своих домашних.

— Ведь на носу рождество, и должен же он приготовить подарки?

— Сестра, — кричу я, — я больше не могу сидеть тут взаперти!

— Потерпи, — советует она.

— Кой черт «потерпи»! — воплю я. — Я тут задохнусь от ярости, я ведь не животное, которое можно запирать вот так, в клетку!

Чтобы утихомирить меня, надзирательница все время обещает:

— Вот посмотришь, скоро сцапают кого-нибудь! Вот увидишь, что скоро сыщется тебе компания. Ты что, думаешь, в здешних краях мало преступников? Вот увидишь, прихватят тебе подходящую подружку, тогда и наболтаешься всласть!

— Да пропадите вы пропадом, ты и все другие надзиратели! Вы же говорите это так, зазря! Какой дурак будет попадаться под рождество ради удовольствия составить мне компанию? Я не такая сволочь, как вы, и подобной гадости никому не пожелаю! Я хочу, чтоб вы выпустили меня отсюда!

А дни все шли и шли. Прошел почти месяц, как меня сюда запрятали. Больше я уже не могла терпеть. Чувствовала, что начинаю сходить с ума. Тогда я решилась.

«Ну, — думаю, — пугану-ка я их хорошенько, сделаю вид, что собираюсь наложить на себя руки, и они переведут меня отсюда».

Каждый день меня выводили на часовую прогулку во внутренний дворик тюрьмы, грязный, захламленный, с выщербленной мостовой. По этому дворику я и металась взад и вперед, как тигрица в клетке.

Считала кирпичи: один, два, три, четыре! Считала вслух, чтобы слышать голос. Надзирательница оставалась наверху и в окошко следила за мной. Однажды она говорит мне:

— Тереза, пойди сюда, расскажи что-нибудь!

Я говорю:

— Не хочу с тобой разговаривать и ничего рассказывать не буду!

Мне и видеть-то ее было противно: рожа мерзкая, подлая. Она все пыталась подцепить меня на крючок, пыталась прикинуться хорошей, но я не поддавалась. Уж лучше, думаю, буду разговаривать сама с собой, чем с этой стервой.

Во дворик, на уровне первого этажа, выходило маленькое окошко, и оттуда торчал обломок стекла. Я села рядом с этой дырой, и, когда надзирательница отвернулась, я схватила обломок. Конец его был острый, как у ножа. Теперь, думаю, я им покажу, теперь-то уж они вынуждены будут перевести меня отсюда! Хватаю это стекло — и джик-джик по руке.

Поранила я себя не сильно: главное — чтобы кровь брызнула. Я знала, что надзирательница торчит там, в окошке, и наблюдает.

Пырнув себя стеклом, я поспешно спрятала его. Надзирательница все видела и коршуном слетела вниз.

Кричит:

— Ты что там прячешь?

Обыскала меня, нашла стекло. Но ведь этого мне и нужно было! Она