Читать книгу - "Пограничник - Павел Владимирович Селуков"

побежал с носа на корму, раскромсал о железные стойки ноги, нырнул в море, застонал, когда соленая вода попала в раны, вынырнул и только тут понял, что Оля держится за канат с поплавком на конце. Пил я и когда давал интервью каким-то СМИ, не помню каким. Пил я на всех экскурсиях, и до того, что подарил Лерику двадцать тысяч, растрогавшись, что у него трое детей, а воду два раза в день на час включают. Лерик жил в многоэтажном доме в Гагре, их там, по-моему, всего два. Подробнее о моих похождениях в Абхазии можно прочесть в рассказе «Сухорукий» в книге «Рагнарёк, или Попытка присвоить мир». Знаете, когда я начал пить, Абхазия исчезла. Алкоголизм сделал меня великолепным во всех смыслах, а великолепному во всех смыслах без разницы что вокруг – Абхазия или Пролетарка. Помню, я всем растрезвонил, что я писатель, и тыкал в лица телефоном, где была открыта «Википедия» с моим именем, а когда потерял телефон, снисходительно просил загуглить. Мне казалось, что я местная достопримечательность, великий человек, я не подозревал, что я местный дурачок, клоун-забулдыга, читавший Рыжего по памяти, которому Жанна с вечера оставляет шесть бутылок пива и пачку сигарет, потому что он припрется в «Гавань» в шесть утра опохмеляться.

Из Абхазии мы уехали в конце июня. От семисот тысяч, с которыми мы приехали, осталось двести. Мы съездили на все экскурсии, даже самые далекие, заказывали доставку из ресторана «Гагрипш», а Лерик и вовсе превратился в нашего водителя. Но проблема была в другом – куда ехать? В Питер нельзя. Перед отъездом у меня там завелся приятель-таксист, метадоновый наркоман, он помогал мне делать уколы – вены от частого проникновения стали исчезать, уходить вглубь. Однажды он угостил меня метадоном, я потерял сознание, откачала меня бригада скорой налоксоном. Ехать в Пермь мы тоже не могли. Там Жданов, Белый, весь народ. Куда ехать?

– Оль, поехали в Пермь.

– С ума сошел?!

– Я четыре месяца не кололся! Нормально все будет. Я в интернете читал, если четыре месяца не кололся, то всё.

Ничего такого я не читал. Просто хотел колоться. Но сам себе в этом не признавался, говорил – по родине скучаю.

– К тому же, Оль, у тебя там родители, у меня отец. Поддержка.

Никакой ощутимой поддержки мы от них никогда не получали. И не потому, что они черствые люди, вовсе нет, просто поддерживают от избытка, а избытка не было.

Олю тянуло к родителям, она привязана к ним намного сильнее, чем я к своим. Наверное, я даже и вовсе не привязан. Позже, когда я стану небеден, я буду переводить отцу с матерью ежемесячную стипендию, заметно превышающую их пенсии. При этом никаких заметных чувств я к ним питать не буду. Странно, но иногда мне кажется, что всю мою жизнь мной руководил Долг. Хоть я и не викторианец. Долг перед отцом в спорте, долг перед воровским законом в кражах, долг перед любовью в мошенничестве с «Балтийским банком», долг перед Богом в протестантстве, долг перед горем, когда спился после смерти сына, долг перед верностью в отношениях с Олей. Теперь же, если разгрести завалы, долг перед смертью, ведь в глубине души я ненавидел себя, ненавидел все в себе и хотел себя уничтожить. За что? Я не знал за что. И от этого незнания умереть хотелось еще сильнее. Меня что-то угнетало. Когда я писал, это давящее чувство отступало, но я выгорал, и когда творческий запой проходил, угнетенность становилась сильнее. Цикличность моей жизни, моих состояний обескураживала. Мы вернулись в Пермь. Поселились в микрорайоне Комсомольский, неподалеку от той общаги, где я скрывался от милиции и Чугуна. Куда привел Олю. Где впервые прочел Библию. Осознав эту географию жизни, я кожей почувствовал власть рока.

Колоться я начал через три дня после приезда. Оля решительно не давала мне денег. Я мог умолять ее по несколько часов, угрожать, плакать, специально вызывать рвоту, чтобы она видела, как мне плохо, как меня ломает. Оля перевела оставшиеся деньги моей матери и уехала со своими родителями в Крым, взяв неоплачиваемый отпуск. Атлант расправил плечи. В отрицательном смысле. Я сошелся с Толей, он был с Железнодорожного, двоюродный брат Панца. Наркоман с двадцатилетним стажем, десять лет провел в лагерях. Там он много читал и был знаком с русской классикой, но в основном напирал на крутые детективы а-ля Майк Хаммер и Джек Ричер. Мать, несмотря на мои уговоры и угрозы, деньги мне выслать отказалась. Поэтому в первый раз меня угостил Толя. Когда наркотики закончились, я был настолько угнетен, что занял денег у своего поклонника в Фейсбуке. Наркотический «марафон» продлился три недели, вплоть до возвращения Оли. Под конец мне позвонила мама и сказала, что от ковида умерла бабушка. Одна. В больнице. Я заплакал. Бабушка всегда поддерживала меня. Я спал с ней в одной постели ребенком. Она была моим убежищем от пьяного отца. Воплощением чистой любви. Она не должна была умирать в одиночестве в этой сраной больнице! Мать должна была позвонить мне раньше, я бы. Ничего бы я не сделал и в глубине души понимал это, и от этого понимания становилось еще хуже. Денег не было. Я позвонил писателю, с которым познакомился в Барнауле, и занял у него. Укололись. В голове мучительно сидело – бабушка бы этого не хотела. Эта мысль мешала кайфануть, еще и в долги залез, и моя бабушка… Вернуть долг в срок я не смог. Потом совпали два события. Оля заговорила о расставании, и писатель опубликовал пост, заклеймив меня мошенником, обирающим стариков, он был в возрасте. Оля как раз объясняла мне, что не может наблюдать, как я себя убиваю, когда в телефоне пиликнуло уведомление – писатель отметил меня в своем послании. Я похолодел. Позвонил ему, но он не ответил. Тогда я позвонил Эдгару и попросил его перевести писателю пять тысяч, такова была сумма долга. Эдгар тут же выполнил мою просьбу. Потом я собрался и написал пост на своей странице: о том, что я наркоман, ложусь в реабилитационный центр, не давайте мне денег ни под каким видом и т. д. Это был каминг-аут, только в отличие от сексуального – постыдный.

– Паш, ты честно ляжешь в рехаб?

– Честно.

Не то чтобы это был момент осознания. Но крушение виртуальной репутации я переживал мучительно. Я забыл о нашей общей беде – отсутствии института репутации и о том, что от писателей много не ждут, люди-то творческие, с придурью. «Марафон» с Толей открыл мне простой факт: первый укол – блаженство, последний – мучительная рутина. Я понимал, что наркомания – это бесконечное хождение по кругу, спускающемуся вниз. Ну и главное, я не мог потерять Олю. Все эти соображения, вкупе с силой, которая во мне возникла после публичного признания своей проблемы, привели меня в государственную наркологию. Там меня поставили на учет, на котором я стою до сих пор, как и на психиатрическом, – на него меня поставили в государственной клинике неврозов и отправили на реабилитацию в Краснокамск, симпатичный спутник Перми. В рехабе, буду называть его так, на американский манер, я пробыл две недели. Никакого особого лечения там не давали. Легкие успокоительные, и три раза в неделю приходил парень из Анонимных Наркоманов, который рассказывал нам о программе «12 шагов». Мои сорехабники, если можно так выразиться, вовсе не планировали бросать наркотики. Они легли в центр, чтобы взять паузу, снизить дозу, немного прийти в себя. Наркотики отнимают много сил, и они в этих силах нуждались. В палате, а рехаб напоминал обычную больницу, только и предвкушали, что грядущее употребление.

– После паузы наркота как в первый раз заходит!

– Телку там одну затяну, Ирину, с ней заторчу! Сосет!!!

– А я в машине, в лесок заеду, Бенни Бенасси, хоп-хоп!

– А я в аппары, понял, десяточку и по соточке за ход, бонус словлю!

Выздоравливать среди таких бесед – это как лечиться от цирроза водкой. Попытки проповедовать действительное лечение и действительный отказ от наркотиков встретили смех непонимания. Уйти из рехаба сразу я не мог, Оля бы подумала, что я не хочу меняться, поэтому каждый раз, когда она