Читать книгу - "Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин"

– Абсолютно справедливое замечание, немедленно уберу говно и доложу вам лично.

– Что ты там жуешь слова, Стрельников? Разделяй члены при разговоре!

– Так точно, говорю!

– Что так точно?

– Для великих, говорю, свершений, а говно – это так, метафизика по пути на ботинок прилипла! Прошу разрешения немедленно убрать!

– Немедленно убрать! И доложить! Лично! Мне! Свободен.

В каюте хорошо – тихо и полутемно. Можно сесть на диванчик, вот так затылок приложить к его спинке и глазки прикрыть. Диавол с ним, с высшим обществом, хоть покоя бы. Хоть бы вот сегодня.

– Чаю не желаете, барин? – В каюту заглянул старшина команды, старший мичман Федя. Федя знал о слабости своего командира к аристократической составляющей офицерского быта прошлого века и потакал. Не то чтобы ради корысти, а издеваясь, хотя и не с целью унизить, а от большого уважения: Витя ведь мало ли что вздыхал о канделябрах, балах и пенсне на цепочке (непременно как у Чехова), но в бою за исправность матчасти был грамотен, спор и незаменим – засучивал рукава по плечи и вперед, только пятки из трюма торчали, да булькали руки в мазуте, и дружно звенели гаечные ключи. То есть четко разделял, где он изнеженный барин, а где слесарь-сантехник с высшим образованием и полным отсутствием брезгливости. Единство и борьба противоположностей называется, если вы уже подзабыли.

– Ах, это вы, Федор? Право, так бестактно врываетесь в каюту. Ну а что там у вас нонче за чай? Индийский хоть?

– Не могу знать, ваше высокородь! «Принцессой Гитой» называется, а уж откудова она, эта самая Гита, сестра ли той самой Зиты или из Пакистана, то тайной накрыто!

– Покрыто, Федор. Правильно говорить «покрыто».

– Как будто это что-то меняет.

– Да, правда – ничего в вас поменять уже невозможно! Подавайте вашу Гиту, так уж и быть!

– Ну? Чего старпом звал? – Федя присел на стульчик, скинул тапочки и, довольно жмурясь, вытянул ноги на диван. Пока гранулы какого-то вещества (судя по надписи на пачке – чая) плавали и набухали в стаканах, можно было и новости разузнать.

– Федор, а ты не попутал ли, случаем, рамсы? Куда ты кривули свои на мой диван сложил?

– Да не жалко тебе старых ноженек своего подчиненного, что ли? Ну пусть отдохнут.

– Да глаза у меня заслезились, вишь, от карасей твоих! Тапки обратно надень хоть!

– Витя, вот ты взрослый уже почти человек, капитан-лейтенант, а все от шуточек своих курсантских не отцепишься! Так что там старпом?

– Да что там старпом… Убедительно доказал мне, что я – говно, потому что у меня в трюме говно, и оно так долго там живет, что он с ним скоро здороваться уже начнет. А со мной, наоборот, перестанет.

– Витя, ну мы завтра закончим там все менять и уберем. Ну вытекает, понимаешь? Тонну ветоши уже израсходовали, на пять лет вперед свой лимит выбрали, а как ты потом по трюму убирать все это будешь? Ну мы и подкладываем помаленьку, но совсем убрать – так еще хуже потом будет.

– А чего не сегодня закончим?

– А прокладки только завтра привезут. Ну объясни старпому.

– Да объяснял, но завтра смотр же этого ебучего флотского порядка, и старпом в положение входить отказывается.

– А что за смотр?

– Ну как. Праздник же типа, командир дивизии нам новые традиции прививает.

– Как в прошлом году?

– Именно как в нем, да.

А дело происходило накануне 23 Февраля, и в прошлом году новый командир дивизии, устав от повального равнодушия подводников к желанию выиграть традиционный смотр строя и песни флотилии, решил повысить их соревновательный дух. В общем, устроить 22 февраля смотр флотского порядка на кораблях и потом, комплексно, выставлять оценки, назвать лучшие экипажи по подготовке и проведению праздника и, может быть, даже выдать какие-то грамоты.

И как это должно было повысить дух? Ну смотрите: загодя, числа двадцатого, объявляется большая приборка. Двадцать второго, с утра, командир дивизии начинает обходить корабли и делает это таким образом: заходя на корабль, надевает белые перчатки и с восьмого отсека в корму, а потом по кругу до центрального обходит все палубы, включая трюма, и все там трогает и любовно поглаживает. В центральном смотрит на перчатки. Если они остались довольно белого цвета, то выставляет кораблю оценку «удовлетворительно» (почему же не «хорошо» или «отлично» – спросите вы… а потому, что оценка «хорошо» выставляется на флоте в основном только посмертно, а оценки «отлично» достойны только адмиралы Макаров, Нахимов и Корнилов). Если перчатки посерели, то оценка «неудовлетворительно». А если почернели, то большая приборка объявляется вновь. Продолжается это до позднего вечера, а утром двадцать третьего все свободные от вахты идут строиться, ждать, ходить в ногу и петь, что затягивается глубоко за обед. А потом уже всё: все свободны, завтра к подъему флага попрошу не опаздывать! И вот как еще можно заполучить праздничное настроение, если не заебавшись вусмерть накануне, а тут наконец почувствовав, что от тебя все отстали до завтрашнего подъема флага? Но как это все должно было повысить дух – для меня до сих пор загадка.

– Может, пронесет, Витя? Или убираться?

– Мы не можем ждать милостей от природы, а тем более – покоряться ее капризам! Может, пронесет, а может, и нет, но убираться не будем! Будем что-то придумывать! Слушай, ну и говно же этот твой чай!

А потом случилось как обычно: подумали, что надо бы придумать, – и, считай, уже полдела сделали, а потом, забегавшись и отвлекшись на попутные дела, о том, что надо придумать, забыли совсем. И вы, может быть, подумаете, что должно же было свербеть, но нет. Вернее – да. Служба на флоте построена таким образом, что свербит у тебя всегда фантомным чувством, будто ты что-то не сделал, куда-то не успел, что-то недоглядел и наверняка почти все уже проебал, сука такой. Так что свербело у них, да. Но помогло ли им это? Нет.

Командир дивизии прибыл ближе к вечеру в приподнятом настроении – любимый корабль всегда оставлял на сладкое. Был он активен до такой степени, что люди, мало с ним знакомые, могли принять это за излишнюю нервозность, хотя на самом деле это была просто любовь к тому делу, которому он посвятил всю свою жизнь. Кроме службы, больше всего любил он курить и искренне удивлялся, когда ему говорили, что он ругается матом. Ругаюсь я, отвечал он, словами «сударь», «соизволить», «не будете ли вы так