Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

на веранду, села у стола. Старуха принесла воды, залила в большой блестящий самовар, быстро и ловко растопила его.

– А разве вы не городская? – спросила Марго.

– Это я по мужу городская, – усмехнулась Софья Ивановна, – а сама по себе как есть деревенская.

Она ушла в дом, вернулась с полкараваем хлеба, банкой варенья, маслом на блюдечке, села за стол, вытянула ноги, пожаловалась:

– Непросто уже управляться. А оставить некому. Дочка на северах, от Лидки проку нет, вертихвостка. Кабы Михась мой вернулся, мы бы сынов нарожали, а так…

– У моей матери приемной тоже первый муж на войне погиб, – сказала Марго и осеклась.

Старуха глянула быстро, но ничего не сказала. Марго помолчала и вдруг решилась:

– Я ищу свою семью. Рихтеры – это семья моего отца. Мои родители погибли в автокатастрофе, меня удочерили в два года. И только этой весной мне приемная мать рассказала.

Она ожидала, что старуха поинтересуется, как многие, как почти все, кто слышал ее историю: «Зачем ищешь?», но та только покачала сочувственно головой и попросила:

– Папиросочкой не угостишь?

Марго достала из пачки две последние сигареты, щелкнула зажигалкой. Минут пять они молча курили.

– Может, и зря рассказала, – сказала Софья Ивановна. – Такой груз в себе носить – куда как несладко.

– Лучше делать вид, что его нет? Вон в Брицовке даже на памятнике не разрешили написать, что здесь евреев убивали.

– Родная кровь великое дело, – докурив и загасив окурок о блюдце, задумчиво сказала старуха. – Великое дело. Только боюсь, не осталось Рихтеров в этих краях, извели под корень. Да ты уж и сама знаешь, поди. А про Брицовку скажу тебе – стыдно многим. Но в грудь себя бить никто не будет, какой от того толк. Вот и молчат.

– Стыдно сейчас. А тогда? За что?

– За что, за что. Да ни за что. Так уж человек устроен, натура у него такая, дай ему волю над другими покуражиться – он и покуражится. А ежели ему от того что перепадет, так и вовсе.

– То есть вы считаете, что убивать соседей за красивое зеркало – это в природе человеческой?

– В природе, не в природе, – рассердилась старуха. – Бывает, что нельзя по-другому. Бывает, или ты убьешь, или тебя убьют. Детей нет у тебя, а заведешь, так поймешь. Слаб человек, не всяк на своих ногах стоять может, костыли нужны, подпорки. Бога убрали, костыли выбили. А иной раз хоть бы и не выбили. Вот хоть Гришу возьми, Григория Казимировича. Я тебе рассказывала.

– Он что-то вспомнил?

– Вспомнил, – невесело усмехнулась старуха. – Да не забывал он. Тридцать два года прошло, а ему все болит. Не смог тебе сказать, меня просил.

– Что сказать?

– А то сказать, что, когда немцы уходили, Бабарыко, изверг этот, больной лежал, животом маялся. А как наши пришли, прибежал к Грише и говорит: если ты меня не спрячешь, арестуют меня, я расскажу, что ты тоже полицаем был, скажу, людей расстреливал. Гриша и не расстреливал, а испугался все едино, спрятал его. Пять дней прятал, а потом зверюга этот сбежал, да не налегке сбежал, паспорт Гришин забрал, еще бумаги забрал, сапоги забрал, всю соль да спички забрал. Зверь, он и есть зверь.

– Но ведь были другие люди, они могли рассказать.

– Так и рассказали. Да только они что рассказали? Что Гриша три месяца в полицаях был, в охране, потом в партизаны подался. А душегуб этот грозился сказать, что Гриша людей расстреливал. Да Гриша даже его, изверга этого, не застрелил, не смог.

– Но если других свидетелей не было, почему этому Бабарыко поверят?

– Какие еще свидетели? Смерш в деревню пришел, он что, свидетелей будет искать? Им кто не глянулся – все, считай, пропал человек. Да и то сказать, война была, немцев по лесам полно осталось, да и прочего сброду. Может, и не было б Грише ничего, а все равно страшно. Дочка опять-таки сиротой останется, а ей едва семь исполнилось.

– И Григорий Казимирович не знал, куда Бабарыко сбежал?

– Не знал, не ведал и знать не желал.

– Как у него фамилия, у Григория Казимировича? – помолчав, спросила Марго.

Старуха глянула проницательно, сказала:

– Марцинкевич. Да только не найдешь ты его. Больно много лет прошло. Отец твой не нашел, по горячим по следам, а теперь уж и подавно. Давай-ка лучше пообедаем да в Кленовичи сходим, я тебе место покажу, где расстрел был. Такое видеть надо, нет для этого слов.

Им повезло, попутка добросила их до самых Кленовичей. Пройдя по главной улице, они свернули направо, перешли свекольное поле, поднялись на холм, вошли в небольшую рощу. Было очень тихо, птицы не пели, кузнечики не стрекотали, только постоянно шуршали, словно шептались листья на березках и осинах. Ветра не было, воздух стоял неподвижно, как лед, но листья подрагивали, трепетали, шушукались.

– Тут завсегда так. Это души их мечутся, – сказала Софья Ивановна. – Невинно убиенные, нет им покоя. Ты послушай, может, они тебе скажут чего.

Марго прислушалась, но так ничего и не расслышала в густой, тревожной тишине.

Из Кленовичей они вернулись затемно, и Софья Ивановна ее не отпустила, оставила ночевать. Полночи Марго провертелась на мягкой жаркой перине, пытаясь заснуть или хотя бы задремать, не думать. Страшно хотелось курить, но сигарет не было. Под утро с веранды потянуло папиросным дымом. Марго не выдержала, соскочила с кровати, вышла босиком на веранду. Старуха сидела в углу в старом плетеном кресле, курила. Увидев Марго, молча протянула ей пачку «Шипки».

– Мои приемные родители русские, – сказала Марго, – и меня записали русской. Многие мои знакомые не понимают, зачем мне нужна вся эта еврейская… – она поискала слово, но не нашла и закончила неловко – …тема.

– Тема, – задумчиво повторила старуха. – Ну, если тема, то не нужна. А ежели в тебе кровь заговорила, то правильно делаешь, все равно не отпустит.

– Но как я узнаю, кровь или… тема?

– Да тут и знать нечего. Был бы интерес один, потащилась бы ты за тридевять земель незнамо куда неведомо что искать? Не потащилась бы. Значит, кровь. Значит, родители твои тебя зовут, просят, чтобы узнала их, чтобы помнила. Расскажи-ка мне, что узнала, а я послушаю.

Отказаться было неловко, и Марго начала говорить, сначала нехотя, коротко и отрывисто, но чем больше рассказывала, тем сильнее хотелось рассказать, и она рассказала все – и про мать, и про Волкову, и про Владика, и про Катерину, и про архивные находки. Рассказывать было легко, как всегда, когда внимательно слушают. Устав говорить, Марго замолчала. Старуха