Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

Так вот почему обратился к нему Смолокур. Наверное, обрушилась на него, как тайфун.

Молодая еще.

Мечется то туда, то сюда.

Он машет ладонью:

- Делайте, что хотите. Изменяйте текст, сокращайте, переписывайте его, добавляйте, хоть километрами, от себя. Считайте, что получили официальное авторское согласие. - И после натужной паузы добавляет. - А ты... знаешь... пока... больше не приходи... У меня тут тоже... кое-какие... дела...

Вновь натужная пауза.

И через секунду:

- Я принесла вам рассказ.

Маревин даже отшатывается:

- Не надо!.. Давай, сделаем, так: напиши десять штук. Лучший из них я посмотрю.

Снова пауза.

И потом в ответ:

- Хорошо...

Еле слышным, из тоненьких паутинок, голосом.

Шаркают по лестнице каблучки.

Дарина спускается, обеими руками, судорожно, перехватывая перила.

Чуть сгибаясь.

Словно ей выстрелили в живот.

Маревин морщится. Блин, как-то неловко вышло. Ему и жалко Дарину, и одновременно становится легче: если уж рвать, так рвать надо сразу, без вариантов, он и так потратил на нее чертову уйму времени. И вообще: чем он ей может помочь? Чем он может помочь им всем - очумелым, балансирующим сейчас на краю темной бездны?

Они ждут чуда?

Чуда не произойдет.

Во всяком случае не по его магическому велению...

Не помогает Флобер, не помогает Лара, у которой он после утренней изматывающей тщеты бывает теперь практически каждый день. Она, несмотря ни на что, упорно открывает свое кафе. И пусть туда почти никто не заходит, но:

- Что ж я, как та лягушка, попавшая в молоко, должна сложить лапки и утонуть?

Лара пребывает в состоянии тихой ярости. Любовью она теперь занимается так, что температура в кабинете поднимается на несколько градусов. И Маревин думает, что если бы такая любовь, чисто физическая, была бы творческим актом, то все Проталины возле Красовска испарились бы без следа.

Эвакуироваться на Могутку она тоже не собирается.

- Кем я там буду, посудомойкой в столовой? По десять часов объедки с тарелок сгребать? Лучше уж застрелиться. Тем более что пистолет у меня теперь есть...

- Ну это ты уже чересчур.

Лара хмыкает:

- Так ты что, до сих пор не понял: у нас вся жизнь - чересчур. Вся наша страна - чересчур. Уже ничем никого, хоть с крыши прыгай, не удивишь... - Она вдруг прижимается к нему разгоряченным телом. - Разве что ты действительно удивил: остался, хотя мог бы уехать, тебе бы слова никто не сказал... Герой!.. Ну иди же ко мне, иди! Вон как все оборачивается. Может быть, ты мне еще жизнь спасешь...

Поощрительное спаривание, перекатываясь на спину, припоминает Маревин. Он недавно об этом читал в какой-то объемистой научной статье. Принес пару бананов - получи эротическую награду. Притащил в пещеру окорок мамонта - получи награду вдвойне. Что-то вроде реципрокного альтруизма. На этой основе у хомо сапиенс возникла семья.

Вслух он этого не говорит.

Однажды брякнул что-то такое, и Лара откинулась от него на локтях:

- Слушай, ты такой умный... Вах!... С кем ты спишь?

- Тебе мешает?

- Нет, но все же что-то одно: либо образованность свою выпячивать, либо любить.

У нас не любовь, у нас - просто секс, мог бы сказать Маревин.

Но опять-таки вслух этого не говорит.

Как скажешь такое, когда все вокруг погружается в хтонический мрак.

Да, Красовск медленно погибает. К исходу его штурмовой недели это становится окончательно ясным. Действительно, уже дважды по вечерам появлялись в небе над городом какие-то лиловые полосы, не облака, а что-то вроде интерференции - мерцали, окутывались бледными искорками по краям, причем, как тот же Леонид утверждал, снаружи их наблюдать было нельзя, только пребывая в самом Красовске. И действительно (Терентий Иванович не зря говорил) окрестности, да и город тоже, быстро зарастают чем-то вроде борщевика, однако гигантских размеров и с такими же лиловыми крапинками в мертвенно-белых соцветиях. Одновременно начинаются перебои связи с Большой землей, то на пару часов вдруг отключаются сотовые телефоны, и ремонтные бригады при этом не находят на базовых станциях никаких повреждений, то глючит, будто наевшись наркотиков, интернет, то на экранах телевизоров ни с того ни с сего возникает сплошной «снегопад», сразу на всех каналах, можно не переключать. А то и намного хуже, тревожнее: по стационарному радио вместо знакомых дикторов звучат вибрирующие голоса - не мужские, не женские, точно пластмассовые, выговаривающие слова на неведомом языке и, как многие ощущают, с нечеловеческими интонациями.

Так, вероятно, могли бы говорить рептилоиды.

Вот будет забавно, если окажется, что оно так и есть.

Версия о Вторжении обретает реальные очертания. Правда, монстры, которые фигурировали в «репортаже Деметроса», пока из Проталин не выползают, но все чаще попадаются на улицах люди с вываренными желтками глаз: серыми, выпукло-замшевыми, без зрачков - Маревин после слов Леонида тоже обратил на это внимание. Ходят они как-то карикатурно - движениями, раздробленными на мелкие самостоятельные отрезки, и говорят как бы сами с собой - такими же вибрирующими голосами, которые исторгает радио.

Обстановка вообще накаляется. В прессе, в бумажной, которая в связи с коллапсом интернета вновь стала востребованной, развертывается настоящая атака на мэра: его обвиняют в пассивности, в параличе управления, в непринятии срочных и нужных населению мер, а также в том, что он, предвидя эти трагические события, заранее вывез из города дочь и жену, а остальных красовцев обрек на страдания. Никакие объяснения мэра не принимаются. Никакие его оправдания, что дочь перебралась в Москву давно, еще в мае, в связи с поступлением в институт, слышать никто не желает. Вспыхивает очередной митинг у здания мэрии, собравшиеся, примерно сто пятьдесят человек, требуют отставки «самозваного Комитета». Шум продолжается около четырех часов. Мэр, видимо, разобиженный, даже из окна не выглядывает. Зато вход в здание перегораживают бойцы ОМОНа, в своих черных доспехах похожие на марсианский десант.

И также не радуют новости из внешнего мира. Количество населенных пунктов, окруженных или соседствующих