Читать книгу - "Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак"

и потчевали представителей районной власти. В то время над единоличниками издевались как могли. Вполне возможно, в случае со Скарабеевыми было так. Руководство колхоза Кожан-Городка должно было посетить районное начальство. В связи с этим намечался банкет. Колхозный скот, естественно, жалко резать для этой цели, а вот у единоличников можно чем-то поживиться. Явились под предлогом конфискации сена, а потом из гуманных соображений «сжалились»: решили сено не отнимать, заменить телёнком. И это всё было спланировано заранее: за телёнком или кабанчиком и шли, не сеном же им потчевать районное начальство.

Может, и не было никакого районного начальства. Просто захотелось провести конфискацию у единоличников, чем-то поживиться. В результате оказался в руках дармовой, хорошо упитанный телёнок, нигде не учтённый. Чем не повод устроить праздник: попить, поесть, расслабиться после трудов «праведных».

Кстати, тот Михайловский, который предложил во время конфискации заменить сено телёнком, умер в середине 1960-х годов, ещё нестарым человеком. Как-то среди лета пришёл он домой на обед. Пока супруга накрывала на стол, он сел, положил руки на стол, на них голову и задремал: мол, устал сегодня. Супруга всё приготовила, пора обедать, окликнула его, а он не реагирует. Подошла, тронула за плечо — не отзывается. «Ого, как крепко уснул», — подумала. Потрясла сильнее, смотрит: а он уже неживой. Внезапно остановилось сердце. Может, тромб оторвался. Хоронили при большом стечении народа; играл духовой оркестр, привезённый из райцентра. Для сельской местности в ту пору оркестр был непривычным явлением. И поэтому многим жителям те похороны запомнились. Похоронили на сельском кладбище на взгорке, чтобы видно было с дороги. Вместо креста поставили в изголовье жестяную красную звезду. Правда, говорили, мальчишки хулиганили и, бросая камешки, ту звезду сбивали не раз.

* * *

Теперь же, вспоминая то время, притеснения местными властями единоличников, в частности, матери и дочери Скарабеевых, подумалось. Ведь Поля на то время являлась вдовой фронтовика. Муж её погиб, как было сказано в похоронке: «Проявив геройство и мужество, защищая Социалистическое Отечество». А вдовам фронтовиков даже пенсия полагалась. А тут не то что никакой пенсии не получали они, но даже целенаправленно их лишали всяких средств к существованию. Перепахивали огород с посеянным, посаженным, отнимали сено, скот, давили непосильными налогами. И как жить было людям в таких условиях? Требовали непременного вступления в колхоз. Но ведь, если разобраться, можно и такой аргумент привести: не вступали потому, что некому там было бы работать. Анна — инвалид с детства, какой из неё работник. А Поля была уже женщиной предпенсионного возраста — родилась в 1900 году. Но никто тогда в расчёт это не брал, и продолжали применять репрессивные меры. Тем более, видя, что женщины одни, и всё это можно делать безнаказанно. Как у Некрасова сказано: «Не на них ли нам выместить злобу? Безнаказанней… Ещё веселей…»

31

Подобным притеснениям со стороны властей подвергались не только Скарабеевы, но и другие жители Кожан-Городка, не пожелавшие вступить в колхоз. Вот как было, например, с Шинеловскими.

По весне колхозное начальство прислало своих людей пахать их огород. Хозяин Макар выскочил из дома и схватился за грудки с одним из представителей начальства. Это был некто по прозвищу Оксентович. Про него рассказывали, что, став активистом при советской власти, приходил на всенощную на Пасху в церковь, стоял, не снимая шапки, и демонстративно курил при этом.

«Ах ты, пастух! — в ярости кричал теперь Макар на него. — При Польше ты кем был? Ты ж у старцы (по-местному — нищий) з торбою ходиу. Ты ж путом хлеб резау (был самым бедным)! А теперь будешь свои порядки устанавливать на моём огороде. Вон отсюда!» Но всё же, несмотря на такое сопротивление хозяина, приехавшим удалось совершить задуманное: колхозная рожь была посеяна на огороде Шинеловских.

Когда настало время жатвы, прислали женщин-колхозниц с серпами. Среди них была и супруга то ли самого председателя колхоза, то ли кого-то из руководства рангом ниже. Те женщины, видно, без всякой задней мысли пришли и стали спокойно жать жито. И только они начали это делать, как хозяин схватил косу и с криком: «А чего вы сюда явились, кто вас звал?!» побежал к ним. Жнеи, поняв, что дело принимает серьёзный оборот, побросали серпы и кинулись наутёк. Макар стал их преследовать. Размахивая косой, он кричал: «Эх, ноги кому-нибудь да отхвачу! Кто последний, всё равно без ног останется!» Женщин охватил ужас; убегали сломя голову. «Быстрее-быстрее, — думалось им, — пока не догнал, иначе — смерть! Этот полоумный готов на всё: и ноги отхватит острой косой, и голову может. Какой ужас! Вон-вон конец поля, успеть бы. Если забежим за проволоку — не тронет, это граница его участка. Только бы успеть!» И надо же было такому случиться. Все успели убежать, и только супруга председателя не успела: запуталась в колючей проволоке. Она рвалась и в отчаянии кричала, но никто из подруг не помог ей выпутаться, освободиться от проволоки. Все убежали, бросив её, как говорится, своя жизнь дороже. А преследователь приближался, вот он уже рядом, уже замахнулся косой… Ох и натерпелась тогда страха бедная женщина. Конечно же, ничего он ей не сделал, не такой уж и дурак была самом деле, но страха нагнал на тех женщин, что мало им не показалось тогда.

За этот поступок его потом судили. Приговорили к нескольким годам тюрьмы. Феврония Шинеловская с двумя дочками осталась одна.

И когда уже срок его тюремного заключения подходил к концу, написал письмо он супруге. Писал о том, что лишился ноги или даже обеих ног, находясь в заключении. И спрашивал: дескать, примешь ли ты теперь меня такого увечного к себе? О присланном письме и его содержании узнали соседи следующим образом.

Как-то Поля Скарабеева, выйдя из хаты, услышала, что кто-то заводит во весь голос по соседству. Когда Скарабеевы переселились в Агарихину хату, то неподалёку жили Шинеловские, затем — Панчуковы, Романчуки и другие соседи. Прислушалась Поля, вроде как Феврония Шинеловская плачет. Да так голосит, как по покойнику. «Ой, что-то, видно, случилось, — встревожилась Поля, — уж не с дочкой ли которой? Не дай Бог, не умерла ли которая из дочек». Быстрее побежала во двор Февронии. И правда: та плачет, заливается горькими слезами.

— Что с тобой? Что случилось? — кинулась к ней Поля.

— Ой, Макар… — не в силах выговорить, простонала Феврония и пуще прежнего залилась слезами.

— Что Макар, — не поняла Поля, — умер? Убили в тюрьме?

— Ой, не-е-е… Ой, письмо