Читать книгу - "Летний фарс - Долорес Медио"

— Как же, сеньора, как же, с радостью… Чай у меня, боюсь, не такой, чтоб вам понравился. Я его в аптеке брала от головной боли. Не сравнить, что мне из Сантандера присылали для господ…

— Давай, давай, Мария.

— Вот пышки очень замечательные, не сомневайтесь. Я их пекла из пшеничной муки на свежем масле. За них я спокойна.

У Флориты от нетерпения туманятся глаза.

— Сколько из-за нас хлопот. Неудобно, что мы вас беспокоим. Но как не согласиться, правда, Ньевес? Как не попробовать, они, должно быть, очень вкусные.

— Пусть сама донья Мария Эухения скажет.

— Ну что там! У тебя, Мария, золотые руки… Грех не попробовать такие пышки. А для кого ты их печешь? На продажу?

— Да вот, сеньора, просят, заказывают. Мед еще продаю, яйца, масло, ну, и с огорода, что бог даст. Кручусь, как могу. А много ли мне надо одной?..

Мария разводит огонь, ставит под колпак плиты кастрюлю с водой, любовно укладывает все свои фотографии в обувную коробку, прячет в сундук и, вынув оттуда вязанную крючком скатерть, расстилает ее на столе. По всей скатерти, которая долго пролежала взаперти, идут глубокие заломы, и пахнет она яблоками, тимьяном, розмарином. Мария расставляет на столе праздничные фарфоровые чашки и кладет чайные ложечки, которые хранятся в папиросной бумаге. Одну за одной она протирает их тканым полотенцем, пахнущим, как и скатерть, полем, пряными травами. При этом она говорит:

— А дона Хуана не позовем?

— Нет, спасибо, Мария, пусть уж он там один… со своей удочкой, со своими воспоминаниями… Он тоже любит вспоминать о былых временах. На обратном пути зайдем за ним. Ты нас проводишь и его увидишь… Вот он удивится!.. Вот обрадуется!.. Шутка ли, столько лет прошло. Он вас всегда вспоминал. Мы когда ехали, он говорил — надо будет навестить жену Факило, может, она еще в деревне… Пока он на реке, мы вот и решили к тебе прогуляться.

— Раз уж пришли, я хочу, чтобы угостились моими грушами и сливами… Помните, какие у меня груши, донья Мария Эухения?..

— Ну, милая, мне ли не помнить!

— Сейчас сами увидите, какие замечательные. Я в корзинку положу для дона Хуана. Он вам не простит, если без груш придете. Ему, бывало, так они нравились… — И, запинаясь, добавляет: — И малышам тоже… Они прямо с ума сходили. Залезут на дерево и едят в охотку. Сколько раз вы их привозили к нам из Сантандера!

Мария Эухения обрывает ее:

— Не надо, Мария, об этом…

— Простите меня, сеньора… По глупости.

Простодушная Флорита тут же подхватывает:

— Значит, у вас есть дети? А вы нам ничего не рассказывали.

— Нет у нас детей. Выли. Четверо сыновей… Все в войну погибли. — И, помолчав, говорит тихо, в себя: — Четверо студентов, очень способные мальчики. Четверо — отчаянные мальчишки, горячие головы… Все пошли на войну добровольцами, хотя по годам было рано… Двое погибли во имя бога и родины у Франко. А другие двое — тоже за свои убеждения: свобода… республика… Ушли с правительством. Пока росли, никакого горя с ними не знала, и вот какая мне выпала горькая судьба… В общем, вы теперь все знаете. И прошу вас больше об этом не говорить… А Хуану ни слова, прошу вас, ни намека… Есть раны, которые не залечишь… А наша — у нас и наследника не осталось — никогда не заживет.

Перевод Э. Брагинской.

9. …И НАПИСАЛ «НЕТ»

В этот неспокойный летний вечер солнце заходит медленно, еле движется по серебристой глади неба и не может ее позолотить. Солнце изнемогло в борьбе, пушистые облака преследуют его, не дают покоя, но без остановки, неторопливо, гордо шествует оно по небу, высоко держа рыжеволосую голову, и как бы говорит неприятелям: «Дождетесь у меня, расплачусь я с вами!.. Вы-то надеетесь тут распоряжаться не только сегодня, но и завтра. Нет уж, облака дорогие, я так просто не сдамся!» И вдруг, — по рассеянности ли, по злобе ли, — не заметив, что его поджидает пасть окоема, оно низвергается вниз, за горную цепь, не оставляя по себе ни золотой полоски, ни розового отсвета, ни бледного свечения. Так и кажется, что оно провалилось в серый колодец.

Сумерки коротки в этих краях. Не успел окоем захлопнуть пасть, как тени долины заполняют все вокруг. Легкий ветер — крестьяне зовут его северным — проникает в сад, затевает игру с цветами и добирается до уголка, где растут гортензии и стоит скамейка.

Не оставляя вязанья, Хулия говорит подруге, показывая на девочку:

— Мерседес, пожалуйста, закрой ей ножки! Холодает…

— Ну где уж! Это ли холод! Так, прохлада. Правда, я жару не люблю, потому и езжу на север. Как отдыхаем хорошо! — Вместо того чтобы закрыть девочке ножки, Мерседес вынимает ее из коляски и берет на руки. — Иди-ка сюда, золотко, полежи спокойно, а мы поболтаем. В жизни такой тихой не видела!.. Хорошенькая, просто ангелочек.

— Ведь правда? Совсем не кричит… Заснет и спит всю ночь. Соседи и не слышат, что у нас ребенок.

— Скажешь ей, она смеется… В жизни такой миленькой не видела! Сколько ей месяцев?

— Вот… как раз четыре исполнилось… На святого Иосифа родилась.

— Хорошо в такой день родиться… Зато и растет на славу.

— Да, да, растет — лучше некуда. Ни насморка, ни сыпи. Конечно, хорошо, что я сама кормлю… Мне все говорили, не корми, теперь такие смеси, ей полезнее, а вы с мужем куда хотите пойдете. Нет уж! Это сейчас мы всюду ходим — положим в коляску или в корзинку и пошли, без всяких бутылок. Да и не кормила бы, все равно бы ее не оставила. Знаешь, какая теперь прислуга.

Мерседес, как и Хулия, это знает.

— Кому ты говоришь! Дома не едим, никак прислуги не найду. Мы-то оба работаем. Я