Читать книгу - "Песня имен - Норман Лебрехт"

— Давай-ка без высокопарностей, мальчик, — предупредила Мейбл, — пока тебя не вздрючили. Я слишком тебя люблю, чтобы отчитывать. Просто помни, что она не клуша. Ты должен найти ей какое-то занятие.

Что у нас точно было общего с Мертл — это пробоина в центре нашего существа. Она, единственный ребенок, недавно потеряла мать, умершую от рака. Я потерял отца и друга. Она знала о моих несчастьях из газет, я о ее — от тети Мейбл. Добавить к этому было нечего, хотя один долгий вечер вдвоем мы провели на Бленхейм-Террас, рассказывая друг другу о своих горестях. Под конец его я почувствовал себя как Отелло с Дездемоной: она меня за муки полюбила, а я ее — за состраданье к ним[65].

Мы решили возвести любовь над нашими руинами. Впоследствии психоаналитик откроет мне глаза на то, что я сделал Мертл своей избранницей из-за начальной согласной ее имени: М — Мама, Мейбл, Мертл, Мартин (нарциссизм) — возвращает меня к младенческому ego, припавшему к материнскому молочному соску. Я ушел от него, помирая от смеха. Теории получше я читал в журнале «Мир женщин». Притом грудь у Мертл была не по-матерински маленькая, даже после родов.

Мы поженились в синагоге Бевис-Маркс, самой старой и красивой синагоге в Британии, по сефардскому обряду, которым руководил Хахам — Ученый или Мудрый. Шесть мальчиков-певчих со свечами пятились перед невестой: «…выходит, как жених из брачного чертога своего, — вспомнился распевный голос старика Джеффриса, — радуется, как исполин, пробежать поприще»[66].

Обед соответственно проходил в «Дорчестере», с оркестром Джо Лосса и всеми онерами. Доедая суп, я заметил незанятое место за почетным столом и спросил:

— Это для кого?

Мать пересчитала головы и объявила, что место — лишнее.

— Я попрошу убрать прибор, — сказала она.

— Нет, оставь, — почти крикнул я. Мне представилось, как входит Довидл, в черном галстуке и фраке, элегантный, как всегда, и занимает законное место рядом со мной. Видение настолько выбило меня из колеи, что ночью я ни уснуть не смог, ни выполнить свой супружеский долг.

Мертл отнеслась к этому кротко и с пониманием, и мы, к взаимному удовлетворению соединились в ту же неделю, но в более спокойной обстановке Французской Ривьеры. Она вернулась оттуда беременной нашим первенцем. Мы назвали его Мортимером в честь отца. Через восемнадцать месяцев родился второй сын, но у Мертл было кровотечение при родах, и нам посоветовали на этом остановиться. Мать попросила назвать мальчика Эдвином — «мне всегда нравилось это имя». Сошлись на Эдгаре, менее архаическом и скрытно — только для меня — содержащем «д» — Довидл и «р» — Рапопорт, память об исчезнувшем. А твердое «г» посередине — это я в окружении двух фантомных согласных.

Красивая молодая чета поселилась в родительском доме на Бленхейм-Террас, преобразовала большую полуподвальную кухню и буфетную в бассейн с зоной отдыха, выходящей в сад, перепланированный и затуманивший воспоминания об одиноком детстве. И начались будни нормальной еврейской буржуазной семьи — все ужасы задвинуты в прошлое. Я занимался своим урезанным бизнесом, а Мертл блистала в бридже. Наша духовная составляющая соответствовала англо-еврейским нормам. Мы ходили в синагогу восемь-десять раз в год: по религиозным праздникам, по случаю семейных юбилеев и для поминальных молитв.

Подрессоренное семейным бытом, мое существование окольцовано было ровным отчаянием, простиравшимся за горизонт будущего. Жизнь моя без Друга была, наверное, похожа на жизнь царицы после убийства Распутина — пустым ожиданием неизбежного. Я спал беспокойно, просыпаясь от видений Довидла, мертвого в канаве, пленного в тюремной камере, умалишенного, как Йозеф Хассид или король Лир, скитающийся по эпсомским пустошам. Мертл вставала с нашей постели и вела меня, дрожащего, в комнату к детям, будила маленького Эдгара, чтобы я обнял ребенка, и успокоился, и задышал ровно и без страха, как он. Череда психотерапевтов, к которым я обращался на протяжении многих лет, так и не смогла наладить мне сон.

Утром я шел в ужатую контору Симмондсов, диктовал письма незаменимой мисс Уинтер, потом обедал, принимал клиентов, переодевался к вечернему концерту или опере — обычно мы ходили вместе с Мертл. Я постоянно был занят терапевтическим самоуспокоением, отгоняя мысли от цезуры в существовании — исчезновении Довидла и последующего краха. Думать об этом — лезть в немыслимое.

В частности, вариантом, не подлежавшим осмыслению, был тот, что его исчезновение из моей жизни солнечным майским утром было таким же мистическим, как его появление у нас. Я не мог — ни тогда, ни после — признать возможность намеренного отступничества, хотя догадка эта сидела занозой в подсознании и выхолащивала мои немногие и неблизкие отношения с людьми. Ни работа, ни семья не могли закрыть брешь в центре моего существа, и мне приходилось искать случайных утешений, правда, редко и всегда — вне города. Жизнь моя была жалостной сонатой, построенной на неразрешенном аккорде, бесконечно напряженном и безрадостном. Как человек с ампутированной конечностью, я постоянно ощущал ее наличие и боль лишения. Дня не проходило, чтобы я не вспомнил о былой своей целости.

Поэтому в банкетном зале ратуши безымянного городка, в вечер, когда прекратилась другая война и звенели, грозя расплескаться, бокалы, и парень со смычком остановил время, я с ужасом осознал, что неизбежно должен сделать следующий шаг. Я понял, что должен идти по слуху, но не в силах был подумать, к чему, после стольких лет, может привести меня этот опасный путь.

6

Время закольцевалось

Ужин, как и ожидалось, отвратительный. Чтобы не связываться с извечной передержанной говядиной в бурой подливе и не обжигаться о раскаленную тарелку, заказал нечто вегетарианское — и выбор мой, как вижу, разделила очаровательная Сандра Адамс. Вместо нормальной еды мне приносят шалаш из салата-латука, никлого и изнемогшего, который подпирают четыре ломтика невнятного чеддера. Довершают пиршество крекеры и простецкая салатная заправка. Вполне ожидаемо для английской глубинки, ведь приверженцы мясопуста здесь упорно считаются чудиками и мазохистами. И это оскорбление из зелени нам презрительно сервируют на прекраснейшем веджвудском фарфоре.

Из донегольского хрусталя мы пьем бургундское 1986 года розлива, моложавое, кисловатое.

— До дна! — наставляет нас Олли Адамс. — Нечасто мне перепадает ключ от подвала мэра, а у нас сегодня масса поводов отметить. В новостях передали, война к утру закончится. Ну, будем здоровы!

Восседая во главе стола, набирающего буйство с каждым новым бокалом бургундского, ухитряюсь сохранять ясную голову и обдумывать свой дальнейший шаг. Справа от меня Фред Берроуз, уважая мою самоуглубленность, погружается в изучение образчика