Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

писателя - это умение уничтожать написанное. Конечно хочется, чтоб сразу же вокруг зазвенели фанфары, чтоб как у Гаршина: всего-то рассказ напечатал, эпизод из русско-турецкой войны, и тут же узнала о нем вся читающая Россия. Или как прогремел по всему миру роман «На Западном фронте без перемен», или как стала классиком Харпер Ли буквально на следующий день после выхода «Убить пересмешника»... Но ведь это редчайшие исключения. Как правило, происходит наоборот. Помнишь закон десяти тысяч часов? Я вам в Клубе об этом рассказывал... Блок уничтожил все, с чего начинал. Ахматова уничтожила практически всю свою раннюю лирику, вспоминала потом: «Боже, какие позорно плохие стихи я писала!». Пушкин уничтожил поэму «Разбойники», счел ее неудачной. Булгаков сжег первую версию «Мастера и Маргариты», которую, кстати, назвал «Черный маг». Стивенсон сжег рукопись «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», но в тот же день, заметь, начал писать ее заново. А Гоголь, легкомысленно напечатав, «Ганца Кюхельгартена», поэму, видите ли, родил, потом всю жизнь разыскивал эту книгу по магазинам, скупал и уничтожал экземпляры. Зато через двенадцать лет написал другую поэму. Какую?..

Он упирает в Дарину указательный палец.

- Ну уж это-то я знаю. - язвительно отвечает она. - В школе проходили, еще не забыла.

- Голдинг, тот вообще выбросил первые свои четыре романа. Четыре романа! Четыре! Ты только представь! И лишь пятый - понимаешь, лишь пятый - у него зазвучал. Но ты о Голдинге, конечно, не слышала...

- Ну - не слышала. - Дарина по-прежнему шепчет, однако яростно, как будто кричит. - Мне двадцать четыре года! Чего ты от меня хочешь? Ну прочту я твоего Голдинга!.. Ну - прочту!.. И «Лолиту» твою, уже задолбал, тоже прочту!

- Я хочу от тебя невозможного, - говорит Маревин. - Я хочу, чтобы ты написала еще один хороший рассказ. Хотя бы рассказ. Просто рассказ. А заодно прочти уж и «Черного принца», Айрис Мердок, может быть, тогда что-то поймешь...

Он давит на нее великими именами, как давят - совершенно безжалостно - виноград, получая сок, который далее превратится в вино. А чтобы уже совсем спрессовать вялый жмых, отделить влагу хмеля от сплющенных, идущих на выброс семечек и кожуры, поворачивает винт пресса еще несколько раз.

Он говорит, что литература - это не спринт с коротким дыханием: вскочил на жердочку, прокукарекал, и все вокруг рассвело. Литература - это изнурительный марафон, это дистанция бега длинной в целую жизнь. Причем, учти, это марафон в одиночку: никто не поможет тебе, не поддержит за локоть, не подсадит к себе в машину, не подвезет. Потому что творчество - это непрерывное трансцендирование, извини за термин, то есть выход за пределы реальности. Автор поднимается в пространство, где еще нет ничего, ни времени, ни материи, ни жизни, ни смерти, ни бога, ни человека, и из этого ничего сотворяет странное нечто - целый мир, который до сего момента не существовал. Вот в чем разница между литератором и писателем, между коммерческой литературой и литературой художественной. Это разница между фокусником и магом. Фокусник может под восторженные аплодисменты зала вытащить кролика из цилиндра, но он этого кролика уже должен иметь. А у мага никакого кролика нет - он его создает, он его именно сотворяет, непосредственно, сам, на глазах изумленной публики. Вот что такое творчество - это когда нечто создается из ничего. Все остальное - ловкость рук, ремесло.

- И запомни еще одно, - как бы уже не ей, а себе самому говорит Маревин. - Автор - маг, но не бог; демиург, но отнюдь не самодурствующий вседержитель. Создав мир, он и сам должен следовать законам этого мира. Автор в тексте не абсолютный властитель, но сюзерен, и персонажи его - не рабы, но вассалы, обладающие суверенностью. У них есть собственная воля, собственные права. Помнишь, Пушкин сказал: «Представь, какую штуку удрала моя Татьяна - она замуж вышла!..» Вот, даже Пушкин этого не ожидал. А ты, присмотрись, водишь своих персонажей, как на веревочках, для тебя они куклы, у них нет ни своих желаний, ни характеров, ни капризов. Они как пупсы из целлулоида, если неодетые, то друг от друга не отличить. У твоих персонажей нет судеб. И это не они разговаривают - это ты говоришь вместо них. Ты еще не пишешь, извини за профессиональную прямоту, ты пока всего лишь описываешь то, что хотела бы написать.

Так ее - прямо в лоб.

- И знаешь, почему это происходит?

- Нет, но ты мне сейчас объяснишь, - это жарким шепотом на ухо.

Она даже трогает мочку кончиком языка.

- Подожди, - Маревин снова отстраняет ее. - Потому что главное в произведении не идея, не композиция, не сюжет,- это все сугубо технические, инструментальные навыки, именно ремесло. Главное для автора - это умение рассказать историю. И не просто историю, а такую, которая сама потребовала бы ее написать, которая теребила бы автора изнутри: давай, давай, не отстану, пока не расскажешь меня. А что такое история? Об этом отлично сказал Джон Ле Карре. Понятно, понятно, что ты не слышала о таком. Так вот Джон Ле Карре сказал: кот сел на подстилку -это не история, это сюжет. Он констатацией данного факта исчерпывается. А вот кот сел на собачью подстилку - это уже история. Потому что с чего это кот и вдруг - на собачью подстилку? Возникает тайна, пространство, в котором зарождается жизнь. Здесь уже образуется материал для письма. Вот в чем отличие истории от сюжета: сюжет можно придумать, историю надо прозреть. Сюжет можно собрать чисто технически, а история - она либо есть, либо нет. И если ее у автора нет, никакой сюжет ему не поможет. Зато если подлинная история появилась - можешь ее смело писать. Все что угодно - роман, повесть, рассказ, об обмене квартиры, как у Юрия Трифонова, о вторжении монструозных пришельцев на Землю, это уже Уэллс, о несчастной любви, о гибели, о спасении, о любых пертурбациях - в подлинной истории любой материал будет жить.

Маревин слегка захлебывается. Сад, распахнутый перед ними, дышит настороженной таинственной темнотой. Кажется, что он тоже прислушивается к его словам. И в темноте этой, в сумерках, объявших сейчас весь мир, не отражением, но светом, рождающимся где-то внутри, поблескивают