Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

случае катастрофы. Место выбрано не случайно, в горах Проталины практически не образуются. Почему? - это вопрос не ко мне. Тут что-то связанное с динамической топологией. К тому же здесь налаженное атомное производство, оно обеспечит убежище реакторами и горючим. Подчеркиваю: все - сверхсекретно. Вот почему Беляш выгребает из города рабочих и специалистов. На сам Красовск им, естественно, начихать.

- Позвольте, - несколько ошеломленно говорит Маревин. - Но ведь существует проект Международной космической станции... Утвержденный ООН...

Леонид машет рукой:

- Ну да, на три тысячи человек. Какую квоту там выделят россиянам? Ходят слухи, что квоты будут пропорциональны вложенным средствам, а Россия, в отличие от Америки, например, в эту эм-ка-эс вкладывает копейки.

Любопытно, что, по косвенным сведениям, - а если умеешь работать с сетями, их можно найти - два аналогичных убежища сейчас строит Китай, также - Франция в своем Центральном горном массиве, Австрия и Германия - в Альпах, Штаты - в Скалистых горах... Элиты пытаются выжить любой ценой. Не зря же Европейский Союз недавно принял решение о региональной автономизации - вы об этом читали? Фактически открыто сказали народу: нам до вас дела нет, теперь каждый - сам за себя...

- Как-то я сомневаюсь насчет убежища. - говорит Маревин.

- Да, разумеется, полный бред, типичное для политиков примитивно-бункерное мышление: вот засядем под бетонными сводами, наберем продуктов, водки, лекарств, женской обслуги - как-нибудь проживем... Законченные идиоты... Ну протянут там шесть месяцев, может быть, год, переживут и кислородное голодание, и новый ледниковый период, грядет он, грядет, из-за Проталин растительный покров Земли сокращается. А дальше-то что? Расчеты показывают, что как только Проталины, соединившись, оплетут своей сетью весь земной шар, произойдет тотальное схлопывание. Никакие бункеры не помогут. Но ведь попробуй это им объяснить. У них лагерный принцип: ты сдохни сегодня, а я - завтра.

Леонид выпрямляется.

И как-то опустошенно:

- В общем, я все сказал. Сами решайте. ...

А что тут решать? Дарина теперь приходит к нему почти каждый вечер. Иногда забегает и днем, чтобы занести новую рукопись: в интернете начались перебои, да и обсуждать текст удобнее не с экрана, а на бумаге, где его можно почеркать, внести правку ручкой или карандашом. Но в основном она является в сумерках и не с улицы - проскальзывает через сад, с задней части особняка, тенью среди сгущенных теней.

Кстати - пешком, велосипеда не признает.

- На великах гоняет одна малышня. Да еще задроченная шпана, у кого не хватает денег на мотоцикл.

Дарина иногда в выражениях не стесняется.

Чихала она на комендантский час:

- Я - переулками, переулками, солдаты туда не заглядывают...

- А если та же шпана? - спрашивает Маревин.

Дарина усмехается:

- Какая еще шпана? Я этих придурков всех знаю. Васька из четвертого дома на Малобатина, Петчик-лысун из девятого дома, с бельмом, кривобокий такой. Подумаешь, чмошники... Если что - убегу. Знаешь, как я могу бегать? У меня серебряная медаль на областных соревнованиях по легкой атлетике.

- Н-да... И как это тебя родители отпускают?

- А они и не отпускают. У нас первый этаж. Я им говорю, что пошла спать, еще почитаю, окно тихонечко открываю, выскальзываю, и привет...

О себе она почти не рассказывает. По обмолвкам Маревин догадывается, что отец у нее инженер, работает на заводе, мать - врач, в поликлинике, кажется терапевт, сама Дарина - где-то что-то унылое, офисное копошение, распечатка и перекладывание бумаг, но тут она без подробностей. Да и какое это имеет значение? Каждый вечер Дарина притаскивает ему то новый рассказ, то набросок, эскиз предполагаемой повести или романа. К себе в квартиру он ее по-прежнему не приглашает, сидят на лестнице, в сближающей тесноте, на ступеньках. Лампочку Маревин включает лишь для того, чтобы мельком взглянуть на текст, а так - подсвечивает отдельные страницы фонариком. Как следствие - тревожное чувство доступности: и запах духов, и жар близкого тела, и трепетные касания, размывающие все выставленные запреты.

И каждый вечер Маревин надеется, что она принесет ему наконец долгожданное нечто - что-то такое же, неожиданное, как «На качелях», опрокидывающее, обжигающее, дергающее за сердце.

Но - нет, нет и нет.

Ничего, даже близко.

Конечно, и бездарностью эти лихорадочные наброски не назовешь: то вдруг сверкнет эмоциональной точностью фраза, ему бы такую, прямо зависть берет, то внезапно задышит, оживая сквозь буквы, целый абзац, то слабым уколом проскочит некая искорка в натужно-пустом и непомерно затянутом диалоге. Но мало этого, мало, ничтожно мало! Просверки гаснут в вязкой словесной каше, дыхание текста, едва наметившись, прекращается уже через несколько строк, а искорка, промелькнув, не в силах осветить диалог. И потому каждый вечер вместе с неизбежным разочарованием все отчетливее просачивается ему в сердце остренький пугающий холодок: а что если он поставил не на того игрока, что если, выступая в Клубе, он разбудил кого-то другого? И этот другой, ему неизвестный, пишет сейчас очень приличный роман, и, бог знает, закончит ли, может быть, бросит, остынув, на середине? Ведь что-то же сдерживает рост Проталины.

И это тоже - как приступ стенокардии.

Маревин физически задыхается.

Его настроением заражается и Дарина. Вдруг вспыхивает, хватает его за руку чуть выше запястья, бесцеремонно поворачивает к себе:

- Ну что, что здесь не так?.. Ведь я же чувствую, что не так - какая-то тупая невнятица... Внутри полыхает, а на бумаге - будто тряпки чадят... Что сделать, скажи, чтоб был не чад, а огонь?..

Шепот совершенно безумный.

И вот тут действительно - обжигает.

Глаза у нее дико расширены. Она трясет выставленными перед собой ладонями, сжимает и разжимает пальцы, словно вычерчивая древнее жестокое заклинание. Противопоставить ему можно лишь такую же по напору жестокость. И Маревин, сам мучаясь, ее не щадит: демонстративно комкает одну страницу, другую третью... на четвертой, подсвечивая себе телефоном, отчеркивает абзац, на пятой, поколебавшись, единственную короткую фразу:

- Вот это - оставить, остальное - на выброс.

И далее, отталкивая ее от себя, объясняет, что одно из главных умений