Читать книгу - "Пограничник - Павел Владимирович Селуков"

едва хватало на продукты и – редко – на скромную одежду. Несмотря на бедность, то время было очень теплым, но не только из-за ребенка, христианства и трезвости. Предстоящим рождением ребенка я увлекся едва ли не больше Оли, все свободное время читал книги о воспитании детей, особенно мне полюбилась книга Януша Корчака «Как любить ребенка». Януш был польским педагогом, создателем инновационных детских домов. Когда в Польшу вторгся Гитлер, еврейские воспитанники Корчака попали в концентрационный лагерь, Януш отправился туда вместе с ними. Дважды знаменитому на весь мир педагогу предлагали покинуть лагерь, он был в Треблинке, но тот отказался. Свою смерть он встретил в окружении жавшихся к нему детей, рассказывал им какую-то сказку, а потом в камеру пустили газ. Я часто спрашивал себя: смог бы я остаться с детьми или ушел бы из лагеря, но так и не нашел ответ. Наверное, такие ответы приходят только там, в лагере.

Теплым то время было еще и потому, что я открыл для себя Бердяева. Агрессивный прозелитизм, который исповедовал Стрелков, нравился мне все меньше и меньше. Я видел в нем не благовестие, а коммивояжерский охмурёж. Я считал, что мы должны быть светильниками, которые светят, а не бегают за человеком, светя ему в глаза, как оперативники лампой на допросах. Стрелков на лидерских все чаще кричал на меня: почему не спасены твои родители, почему не спасена Оля, почему не спасена сестра?! Я отвечал, что у них есть право быть христианами, а есть право не быть, и не мне с помощью своего красноречия и напора лишать их этого права. Стрелков считал, что мы ведем духовную войну и не время рассусоливать. Я соглашался, что мы ведем духовную войну, но она идет внутри нас, а не в отношении других людей. Бог дал человеку свободу выбора, мы можем лишь предложить христианство, а не навязать. Трещина эта только разрасталась. Я вдруг заметил, что спасать надо не кого-то на улице, а Люду, она посуду моет по восемь часов с артритом, двух шизофреников содержит. Давайте найдем ей работу, поможем вывезти из дома книги, которые муж таскает с помойки. Давайте поможем Лене, ей восемнадцать лет, а Марина ее за ребенка считает. Одевает, как тринадцатилетнюю. Это жутко выглядит. Стрелков сказал, что это все плотское, не духовное, не так важно, как они тут живут, важно, что они спасены и наследуют Царство Божье и не попадут в геенну огненную. Я не верил в геенну огненную, считал ее морализаторской страшилкой для темных людей. Если Достоевский способен препарировать самого последнего подонка до такой тонкости, что я понимаю его и через это понимание прощаю, неужели Бог не способен на это, неужели, когда нет ушей, рта, глаз, тела, так уж необходимо пытать оставшееся? И во имя чего?

7 сентября 2011 года в Закамском роддоме родился мой сын Владик. Ночью у Оли начались схватки, мы вызвали скорую, и нас отвезли туда. Схватки сгущались, время шло, а ребенка не было. Медсестра принесла мне одеяло, постелила на полу. Я лежал возле Олиной кровати, как сторожевой пес. Под утро меня сморил сон. Я почему-то нисколько не волновался, будто уже принял сотню родов. На рассвете Оля начала рожать. Прибежали врач и медсестра. Я стоял у Олиной головы и сжимал ее тонкие пальцы. Помню, я все смотрел на эти пальцы и чуть не плакал, такими трогательными они мне казались, столько в них было напряжения и бледности. Тужилась Оля вяло, ее хрупкое тело и узкий таз мешали ребенку выйти. Врач попросила меня кричать на Олю, злить, я начал ругать ее, но безуспешно, слишком уж фальшиво звучали мои ругательства. Задумавшись, я сказал:

– Дура носатая, знаешь, кого я представляю, трахая тебя? Катю! Аппетитную Катю!

Оля ненавидела Катю и комплексовала из-за своей худобы. Я попал в цель. Оля тоже. На мою щеку обрушилась мужская оплеуха. Ноги слегка разъехались, но я устоял. Оля родила. Врач взял сморщенного Владика на руки, шлепнул, тот заплакал. Медсестра дала мне медицинские ножницы. Я подошел и перерезал пуповину. Я ничего не чувствовал и ни о чем не думал, болтался в какой-то древней тишине, механически сосредоточившись на ножницах, пуповине. Врач положила Владика Оле на грудь, мы остались втроем. Пошел отходняк. Я задышал, как после спринта. Чувства были настолько огромными, что не укладывались в мои фибры. Ни с того ни с сего я понес:

– На плаванье его отдадим! Видела, какие плечи у пловцов? Самый здоровый вид спорта! Дыхалка развивается! Мы же все из воды вышли!

Оля посмотрела на меня и уснула. Я ни разу не видел, чтобы человек так засыпал, будто нажали «выкл.». Не хочу преувеличивать уникальность этого события, дети рождаются ежеминутно, да и любил я пока ребенка как возможность блестящего педагогического проекта и некое чудо, когда из бессмысленной спермы и яйцеклетки вдруг вырастает разумное существо, способное любить музыку, кино, писать картины, сочинять стихи, молиться. Я мало о ком заботился в жизни, но тут я шел из роддома и думал, как мне лучше всего позаботиться о сыне, какую работу найти, какие книги ему читать, только никакого насилия, только нежность и любовь, надо с ним подружиться.

Дома лежала разобранная подержанная кроватка, мы купили ее на «Авито», но я все никак ее не собирал, будто не верил, что ребенок родится, хотя я верил, не знаю, почему я ее не собирал. Но тут, увидев ее, бросился собирать, не сняв обувь. Мне почему-то стало важно как можно быстрее ее собрать, ладони горели, если быстро соберу, тогда… что тогда, я понятия не имел. Три дня прошли в легком тумане. Все звонили, поздравляли, называли отцом. Мне это нравилось. Иногда я говорил вслух: я – отец; или: у меня сын – и словно в теплую реку входил. На четвертый день мне позвонила Оля:

– Владика увезли на Баумана в экстренную хирургию. Мне никто ничего не объясняет, езжай туда!

– Еду.

В ушах шумело. На автобусе долго. Позвонил Олегу. Не знаю почему. Мы восемь лет толком не общались. Выслушав, Олег сказал, что будет у подъезда через десять минут, он был на точке у «Северного». Я запрыгнул в «мерседес», и мы понеслись.

На Баумана ко мне вышел Владимир Борисович – глава экстренной детской хирургии. На вид ему было лет пятьдесят, загорелый, крепкий, как из дерева. Он снял маску и сказал:

– У вашего сына заворот кишок, некроз. Поздно заметили.

Я ничего не понял. Владимир Борисович объяснил:

– Кишечника, по сути, нет. Жена болела на первом месяце?

– Простудой. Мы еще не знали.

Владимир Борисович покивал. От его кивков я пришел в ужас. Владимир Борисович сказал:

– На УЗИ проморгали.

Я спросил:

– Что с ним будет?

– Будем оперировать, но шансов почти нет. Слишком далеко зашло. Мой вам совет – думайте о втором ребенке. С первенцами так бывает.

Владимир Борисович хлопнул меня по плечу и ушел. Я сел на кушетку. Позвонила Оля. Я не ответил. Второй раз позвонила. Я не ответил. Казалось, телефон звонит у меня в голове. Третий раз позвонила. Я взял трубку и пересказал ей слова Владимира Борисовича.

– Забери меня отсюда!

– Оль, врачи…

– Забери!

– Тебя еще не выписали.

– Забери немедленно!!!

Она кричала, как раненое животное. Олег отвез меня в роддом, мы забрали Олю, вернулись на Баумана, и Владимир Борисович повторил ей свои слова. Мы уехали домой. Потянулись два бесконечно длинных месяца. Владику сделали восемь операций. Родители Оли возили ее по церквям, где они ставили свечи, и волшебным бабкам, которым они отдавали деньги. Я молился, как никогда раньше. Молилась вся группа. Мне сложно описывать то время. Мы жили между чудом и адом, на какой-то душевной каторге, засыпали без сил. Я искал новую денежную работу. Владимир Борисович сказал, если Владик выживет, нам понадобится дорогостоящее медицинское оборудование. Я нашел вакансию – начальник охраны в стриптиз-клуб «Зажигалка». 11 ноября я решил попроведать Владика и поехать на собеседование. Владик лежал в саркофаге из оргстекла. Рядом мигал какой-то прибор. К ручкам и ножкам тянулись