Читать книгу - "Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин"

– Ну и как ты уже, Миша, влюбился в Машу?

– В смысле?

– В прямом смысле! А чо ты краснеешь-то?

– Петрович, ну…

– Неча нукать, коли не запрягал. Давай по-простому, без этих вот всех экивоков, а то у тебя водки не хватит. Нравится тебе Маша?

– Да.

– Ну конечно она тебе нравится! Девка – огонь же! Красивая, умная, воспитанная, хозяйственная: лет пять отмотать бы назад, так я и сам бы на ней женился! А ты чего ждешь? Пока уведет кто? А кто-нибудь обязательно уведет! Помянешь мое слово потом, помянешь! Чего ты молчишь? Вот чего?

– Не знаю, Петрович, как это… устроить и как она… отреагирует…

– Дык не спросишь – не узнаешь, логично же? Ссышь?

– Ссу.

– Давай тогда я тебя посватаю?

– Нет, Петрович, не надо. Я сам… разберусь как-нибудь.

– А не надо как-нибудь, Михуил! Надо в яблочко чтоб! Думай давай быстрее! Уедешь потом на сколько?

– На год почти.

– Ну и все, считай, столько она в девках не проходит! Наливай и думай. Пока ее нет, давай план составим и будем действовать.

– Да я уж составил.

– Кого?

– План.

– Ну и?

– Ну и буксует все. В теории гладко было, а так не очень выходит. Обидеть ее боюсь, и перед Славкой неудобно.

– Ага. Слушай, косолапый, у меня в войну двух братьев убили, отца и всех моих друзей. Всех, понимаешь? Ваську под Минском в самом начале, Геника под Москвой, Петруху – когда Прагу освобождали, а Кольку и Ваню в концлагерях замучили. Вот приезжаю я с войны, а дома мать одна, на всю деревню – три мужика, и один из них – одноногий. Вот как мне жить было? Удобно?

– Ну нашел ты чем мерить!

– А чем мерить, Миша, чем? Покажи мне ту мерку, которой, по-твоему, мерить надо. Молчишь? Ну умер Слава, умер, так что ж теперь – и вам жить перестать? Ну так ложитесь да помирайте! Егорку жалко только. Или нет, не жалко?

– Да ну тебя.

– Да ну меня, конечно, я же во всем виноват. Давай по последней и по койкам. Вот только как ты спать спокойно можешь – не понимаю.

* * *

На второй день после Машиной операции в Ленинград пришло наконец нормальное ленинградское лето, а не это возмутительное и пошлое нечто с солнцем и теплом, когда каждый день коренной житель вынужден с недоумением смотреть в окно и думать, что же ему сегодня надеть и для чего он тогда по блату приобретал югославский плащ к лету? Небо затянуло от сих до сих, заморосило – то сильнее, то совсем мелкой взвесью, как туманом. Шпили, купола, трамваи и троллейбусы из радостных и сверкающих стали обычными: тусклыми, блеклыми и по-ленинградски интеллигентными. Заметно похолодало, и горожане, успокоившись, наконец перестали смотреть в окна по утрам, облачились в пиджаки, куртки, плащи и облегченно вздохнули, почувствовав себя в своей тарелке. Мороженщицы на улицах поддели под белые халаты и нарукавники пальто и опять стали привычно-бесформенными, своими, родными.

Шов у Маши заживал споро, врач хвалил ее молодой здоровый организм и волю к выздоровлению и даже, раздобренный Петровичем, разрешил ей выписаться на восьмой день, сразу после снятия швов, выдав строгие инструкции, как и сколько времени себя беречь и когда являться на осмотры.

Петрович, Егорка и Миша к приезду Маши домой явно готовились, и это ее обрадовало: в квартире все было вылизано, расставлено по местам, а в ванной даже висела новая шторка темно-синего цвета.

– Красота! – заметила Маша, походя по квартире. – А я-то думала, что тут бедлам будет!

– Это ты за что сейчас Мишу обидеть хотела? – уточнил Петрович.

– Почему только Мишу?

– А кого? Мы с Егоркой порядок знаем и бедламов тут не устраиваем – Егорка, подтверди! – Егорка радостно закивал. – Выходит, в Мишанин огород камень-то ты метнула! А зря! Он тут, знаешь, ого как за порядком следил! Надоел – сил нет! В угол не плюнь, в занавеску не сморкнись, пальцы об обои не вытри, тут переобувайся, тут – разувайся, тут – одевайся! Развел тут, понимаешь, институт с благородными девицами!

– А, и девицы были?

– Какие девицы?

– Ну вот про которых ты сейчас…

– Ну, Маша, ты даешь! Это же художественное преувеличение! Тебе точно только аппендикс удалили?

– Петрович, я тоже рада, что вернулась!

Делать Маше дома ничего не разрешили.

– А может, с ложечки меня кормить станете? – уточнила Маша, и все втроем утвердительно ответили, что да, станут, если понадобится. Но было, конечно, мило, и Маша откровенно наслаждалась таким вниманием и заботой к себе. Когда засобирались ложиться спать, Миша стал прощаться.

– А ты куда? – удивился Петрович?

– Домой поеду… ну… я же здесь больше не нужен, я так понимаю.

– Звучит оскорбительно и высокомерно, да, Маша?

– Абсолютно. Поздно уже, Миша, оставайся у нас, а завтра и поедешь с утра.

– А это уместно?

– О нет! Опять начинается! – И Петрович, взявшись за голову, ушел на кухню.

– Миша, ну конечно, что здесь такого?

– Вот и хорошо, – явно обрадовался непонятно чему Миша и остался.

Спать хотелось, но уснуть он долго не мог, а отчего – было непонятно: за окном тихо (машин отсюда и днем-то почти не слышно), в доме тихо, соседи не шалят, и только мысли шумно и назойливо крутятся в голове. И ладно бы там важные какие, так нет, глупости всякие: о том, что вот она, рядом, спит в соседней комнате за тоненькой стеночкой и так близко, так интимно он к ней еще не был, хотя что давала такая близость – не вполне ясно. И от этого загадочно было, почему же эта близость так волнует. Пролежав так час или два (ночью время идет вообще непонятно как, когда не спится), Миша уже жалел, что не взял у Маши что-нибудь почитать. Лежать просто так он больше не мог: казалось уже, что болят бока и как ни ляг, все неудобно, и какие-то новые пружины, бугорки и ямки в этом диване образовываются сами собой, и чем дольше лежишь – тем больше их топорщится то тут, то там. Миша встал. Он видел тут раньше подшивку журнала «Крокодил» десятилетней давности и тогда только подивился – ну кому нужно это старье?! А теперь подумал – почему бы, собственно говоря, и нет?

Аккуратно подтащив стол к окну, чтобы не включать свет, Миша уселся с подшивкой и собрался было окунуться в бездну сатиры и юмора прошлого поколения, как вдруг услышал, что в соседней комнате встал Петрович. Петрович постучал к нему и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Не спится?

– Как видишь.

– И