Читать книгу - "Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова"

внизу сруба, плюхается с глухим звоном. Наклонился Адась над колодцем, смотрится в зыбкое зеркало. Вдруг рядом с его головой еще одна голова появилась, пляшет, кривляется.

- Ау! Адасик!.. Ха-ха-ха!.. "Ха-ха-ха!,." - эхом отдалось в колодце.

От неожиданности вздрогнул Адась, и полведра воды плюхнулось вниз. За спиной Адася стояла Мария. Вгляделась она в лицо парня и смеяться перестала.

- Что это ты сегодня такой? - спрашивает.

- А какой же? - засмущался Адась.

- Чудной ты. Скучный.

- А чему радоваться? - ответил Адась и грустно-грустно поглядел на Марию. Взял у девушки ведра, помог ей воды набрать.

Мария стояла и задумчиво теребила кончики своего платка. Притихла чего-то.

- Ишь какой ты сегодня?.. Уж ежели ты такой, то, может, и зерно за меня намелешь?.. Партизанам! - последнее слово она шепнула ему на ухо, обдав своим теплым, как парное молоко, дыханием.- Придешь?

- Приду,- буркнул Адась, улыбнулся Марии и пошел от колодца, ступая осторожно, боясь пролить воду.

За стол в Адэлиной хате сегодня сели позднее обычного, ждали Василя. Он ходил по дворам, яйца собирал. Завтра повезет их в Борисов на соль менять. Кончились запасы соли и у крестьян, и у партизан. Плохо без соли. Так вот и живут хатынцы: соберут яйца с каждого двора, потом в Борисов везут, на соль меняют, и соль эту между крестьянами и партизанами делят. Теперь Василя очередь в Борисов ехать. Вот и ходит он по дворам. Вернулся Василь, когда все сидели за столом и выскребывали жидкую затирку, заправленную салом. Ели без соли. Василь подсел к столу.

- Что с них возьмешь,- ворчал он, поднося ложку ко рту,- у Тэкли одна курица осталась, да и та нестись перестала, у Иосифа Барановского одиннадцать ртов, девять бесштанников бегает, выводок целый. От таких и одно яйцо отнять грех. Выкрутимся как-нибудь, дадим им соли.

Адэля, прибрав со стола, плакалась на судьбу. Вот и зерно кончается, скоро не то что на хлеб, на затирку муки не будет. Весна ведь уже. Зиму как-то промаялись, а теперь хоть зубы на полку.

- Лялю кормить нечем. Одни ребра торчат. Два литра только и надоила. Что ж это будет, Василь?

- А то и будет. Вон Барановский говорит: "До травки б дожить". Как все, так и мы. Чтоб только немец не пришел. Неспокойно что-то. Тихо в селе. Даже собаки не брешут. К чему бы это? Ходят слухи, что немец за партизан во как взялся! Лес вырубают. Боятся, гады. Чтоб их самих повырубало!

- Никак, голосит кто-то?.. Слышишь?.. - Адэля замерла с рушником в руках.

Василь прислушался.

- Собака воет,- сказал он.

- Не хотела тебе говорить, Василь, потому как знаю: не любишь ты приметы слушать. А сегодня скажу. Ляля наша... так жалостно смотрела на меня, так жалостно... все утро мычала, из хлева бежать порывалась... Слышишь?.. Опять мычит...

- Стихни, Адэлька! - не дав договорить жене, вдруг прикрикнул на нее Василь.- Ишь чего выдумала. Все будет хорошо, дурничка,- закончил он уже ласково. А у самого тревожно забилось сердце.

ПРОЛЕСКА

Наскоро позавтракав и наколов к обеду дров, Адась шел к Марииной хате, чтобы молоть зерно для партизан. Встреча у колодца что-то перевернула в его душе, наполнила грудь необъяснимой радостью. В воздухе пахло талым снегом, на липах пупырышками вздулись почки. Сны, страхи, голод, неизвестность завтрашнего дня - все осталось позади. Сейчас была только Мария, он и весна! Адась уже подходил к Марииной хате, как вдруг испугался чего-то. Как подумал, что они вдвоем зерно будут молоть, так и оробел хлопец. Повернулся... и зашагал к лесу. Что-то манило его туда, хотелось побродить одному по лесу, послушать, как пробуждается земля, как встает прошлогодняя трава, примятая снегом Адась промочил ноги. В лесу уже были проталины, но в ложбинках еще лежал снег, голубой, ноздреватый, хрусткий. Адась засмотрелся на ручеек, он булькал под коркой заледеневшего снега, упорно пробивая себе дорогу, и там, где ему было не под силу перепрыгнуть снежный бугорок, он ухитрялся просочиться под ним по-пластунски. Но зато потом с новой силой вырывался на простор, весело журча, унося с собой сосновые иголки и кусочки древесной коры. Адась шел за ручейком и вдруг замер: в снежной лунке под елочкой, куда завел его ручей, голубела пролеска! Адась стоял изумленный. Ему ни разу не доводилось видеть, как подснежник пробивается из-под снега. Сейчас он увидел это чудо. Смотрел и глазам своим не верил. Да ведь и рановато ему! Но цветок голубел, чистый, как безоблачное небо, смотрел на Адася своим единственным глазком трогательно и нежно. Он как бы сам напрашивался, чтобы сорвали его для Марии. И Адась подошел, осторожно сорвал хрупкий цветок. Он понес его бережно, чтобы не повредить тонкие лепестки нечаянно задетой веткой.

Адась шел к Марии.

Так и не помололи они зерно. Адась выскочил из гумна весь пунцовый, унося на своих губах первый трепетный поцелуй Марии. Это случилось неожиданно для них обоих. Когда Адась вошел в гумно, Мария уже была там. Адась робко протянул девушке цветок. Мария зарделась вся, но, поборов смущение, попросила:

- Продень мне его в косу!

Адась дрожащими, непослушными пальцами стал украшать льняную косу Марии, тяжелым венком лежавшую на голове. И пока он украшал девушку, поднося ей подарок первой любви, первый подснежник, Мария, сама того не ожидая от себя, приподнялась на цыпочки и робко коснулась губами его губ. Адась, не помня себя, обнял Марию, прижал к себе, потом резко оттолкнул ее и выскочил вон.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Расправившись с крестьянами, рубившими лес, эсэсовцы поехали дальше. Дорога их лежала в Хатынь: кто-то сказал, что именно туда пошли партизаны, напавшие на патруль.

Это был понедельник.

Радовались старики весне. Наливались соком березы, вот уже и проталинки появились, в деревне почти не осталось снега, только в лесу он еще лежал рыхлый, мокрый. Птицы поют, заливаются, в воздухе пахнет смолой от сосен, нагретых