Читать книгу - "Пока, до завтра! - William Maxwell"

Веки ее были прикрыты, но Ферн не спала. Она знала, что иногда засыпала, потому что ей то снилось что-то, то опять ничего. Рассвет приносил утешение. Птицы. Крик петуха. Значит, время все-таки существует. Ночью не было ни звука.

Вот молочник – звякнул бутылками. Люди занялись своими обычными делами, происходили какие-то вещи, не имеющие отношения к ее разводу, – она все время об этом забывала. Еще утешительнее было бы встать с кровати, спуститься на первый этаж и сварить кофе, но тогда она разбудит тетю Дженни в гостиной. Иногда она ненадолго забывалась. А когда позволяла себе провалиться в сон, всякий раз так резко вздрагивала, что кровать под ней ходила ходуном и будила ее окончательно.

Она будто смотрела спектакль и заново проживала тот день, когда Том запер ее в комнате. Сколько ей тогда было? Восемнадцать? Девятнадцать?

– Не доросла еще думать своим умом, – говорил он.

С другой стороны, доросла ведь она до того, чтобы влюбиться в мужчину с женой и двумя детьми.

– Я не позволю тебе разрушать семью! – кричал он.

А она тогда сказала – и пожалела об этих словах, едва они сорвались с губ, – сказала:

– Ты мне не отец, и я не позволю ни тебе, ни кому другому говорить мне, что можно делать, а чего нельзя.

И тогда он запер ее в комнате, и она выбралась через окно на крышу заднего крыльца и соскользнула вниз по водосточной трубе. Он знал, что происходит, но не покинул кресла. Когда она вернулась, он так там и сидел, и между ними произошел серьезный разговор, в два часа ночи.

Раньше она и не пыталась найти ответ на вопрос о том, согласилась бы она выйти за Клэренса, если бы не была безумно влюблена в мужчину, которым не могла обладать. Как бы то ни было, когда Клэренс объявился и начал за ней ухаживать, никто на нее уже не кричал. Том был с ним вежлив, хотя и держался холодно. А ей вообще ничего не говорил. Не видел в этом необходимости. Она знала, как он гордится своим умением ловкими маневрами приводить людей в ту позицию, которая нужна ему; обычно он в этом преуспевал, но не в этот раз. Не с ней. Она вышла к столу с каменным лицом, и они оба ели молча, если только тетя Дженни не говорила чего-нибудь, да и тогда они не всякий раз считали необходимым отвечать. Когда она не выдержала и воскликнула: «Да что он тебе сделал?» – он вытер губы салфеткой, откинулся на спинку стула и посмотрел на нее. А потом спросил: «Ты правда хочешь это услышать?» – и она сказала: «Да!»

Возможно, в какое-то другое время своей жизни она бы прислушалась к нему и приняла во внимание тот факт, что никто и никогда не понимал ее лучше, чем он. Но в том бунтарском настроении именно его понимание и заводило ее больше всего. Она во что бы то ни стало хотела доказать ему, что он тоже может ошибаться и что дела не всегда обстоят так, как считает он.

Она перебила его посреди фразы, и он сказал:

– Да дай же мне договорить. Когда выбираешь мужа, по-настоящему важны две вещи – хорошая кровь и добрый нрав. Я видел его однажды на главной площади – еще до того, как он тут у нас объявился, – он хлестал своих лошадей. Мне это не понравилось. Тебе бы это тоже не понравилось. – Том сидел и какое-то время смотрел на нее, а потом добавил: – Я смотрю, с тобой говорить – что с фонарным столбом. Попытайся понять, что другие – тоже живые люди и у них есть чувства. И некоторые вещи, сделав раз, уже не исправить.

На этом он встал и вышел из-за стола.

Когда она объявила, что они с Клэренсом собираются пожениться и поселиться на ферме в округе Маклин, он сказал:

– Очень хорошо, но не надейся, что я дам тебе свое благословение или приду на свадьбу.

Дикие гуси летели на юг.

Ночи стали холодными. Закончили чистить кукурузу. Однажды Виктор и Клэренс вышли из дома и стояли вдвоем, разговаривали. На Викторе был новый костюм, а рядом лежала старая кожаная сумка. Поскольку судебная тяжба оставила Клэренса без гроша и ему больше нечем было платить Виктору, тот предложил работать за постой. Предложение принято не было.

– Надеюсь, все у вас хорошо сложится, – произнес Виктор, прикрывая ладонью глаза от прямых солнечных лучей.

– Думаю, как-то управлюсь, – ответил Клэренс, и они пожали руки.

– Можете всегда найти меня через сестру мою в Нью-Холланде.

Виктор поднял с земли сумку и зашагал по грунтовке, и больше собака его никогда не видела.

Снова потеплело, целую неделю стояла прекрасная погода. Со всех деревьев, кроме дубов, опали листья. В остальном было как будто лето. Уткнувшись носом в лапы, собака следила глазами за кружением большого шмеля, и, когда он умчался, закрыла глаза и уснула – и во сне гналась за кроликом.

Вместо того чтобы сесть на поезд и поехать в Айову на поиски хорошей земли, Ллойд Уилсон тянул время. Он говорил себе, что нельзя уезжать до первого ноября, и вот настал ноябрь, дни потекли один за другим, и все время возникало какое-нибудь неотложное дело, и он находил то один, то другой предлог, чтобы как можно дольше не сознаваться себе самому: он запланировал невозможное. Всю свою жизнь прожил он на этой земле и оставить ее не мог. Хотя люди рассказывали о Клэренсе такие вещи, что выходило, будто тот окончательно сошел с ума и способен на что угодно.

– Вам бы следовало предупредить меня пораньше, – сказал полковник Даулинг. – Не знаю, кого я найду вот так, сразу.

Он заметил, что Клэренс оттягивает пальцами воротник, будто тот его душит, руки у него беспокойно дергаются, а еще он заикается. Это было совсем на него не похоже. И все же Даулинг был готов дать арендатору удовлетворительную характеристику, раз уж такое дело. Рекомендовать его как безупречного арендатора он в сложившихся обстоятельствах не мог. Раньше-то это совсем другой человек был – до того, как потащил жену в суд и все такое прочее. Но, наверное, можно написать что-нибудь хотя бы до некоторой степени положительное, чтобы Клэренс все же сумел найти себе новое место. Слишком расхваливать нельзя: если возникнут потом какие неприятности, люди, что возьмут его в арендаторы, могут подумать, будто бы он, полковник, был в своих рекомендациях не вполне