Читать книгу - "Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий"

в тусклом свете ламп, как он нахмурился. — Возможно, перебило канат.　

— Как это случилось? — спросил я.　

— «Орел».　

Это значит, что на уклоне сорвалась вагонетка, сбила нижние вагоны, и они, беспорядочно катясь, разрушили крепление наклонного ствола.　

Я вызвался помочь.　

— Здесь народу достаточно, — сказал Ломов. — А тебя, Михаил Тарасович, прошу подняться на-гора и связаться с трестом насчет каната.　

— Я позвоню Ткачеву.　

— Это еще лучше.　

…Теплое, но не жаркое осеннее солнце встречает меня, и я, ослепленный им, сощурил глаза. Там внизу серая мгла и душный воздух, здесь — ласковый ветерок, деревья в позолоченной листве.　

Так вот радостно встречался я с природой много раз, и так встречаются с ней шахтеры каждый день.　

В комбинате собралось много народу. Я проталкиваюсь вперед, туда, где Ткачев отдает распоряжения. Рядом с ним Василий Захарович, инженеры, техники.　

— Осокин! Из шахты? — еще издали заметил меня Ткачев.　

Люди расступились, давая мне дорогу. Я подошел к секретарю горкома, коротко доложил о положении в шахте. Когда упомянул о канате, Ткачев остановил меня жестом руки.　

— Сейчас же организуйте машину и людей, — приказал он главному механику шахты. — И на базу техснаба — за канатом. Скажите, я прислал. И чтобы через полчаса были здесь.　

— Ломов сказал, — вмешался я, — что канат, возможно, перебило.　

— Раз он сказал — возможно, значит, точно перебило, — заметил Ткачев. — Ломов ничего никогда не утверждает. Я его знаю.　

Главный механик отобрал шесть человек, и они торопливо ушли.　

Всем нашлось дело. Люди были разбиты на бригады. Одни направились в шахту, другие остались на поверхности, чтобы потом сменить своих товарищей. Ткачев и Василий Захарович пошли переодеться, а я в ожидании их задержался у дежурного по шахте.　

Вернулся Ткачев в каске, резиновых сапогах и темно-синей спецовке.　

— А где же Василий Захарович?　

Дежурный вышел искать парторга. Ткачев сел на его место, потирая спину.　

— С утра ломит. К дождю.　

— Память фронта? — спросил я.　

— Она самая, — крякнул Ткачев. — Семь месяцев в госпитале запоминал. Сдвиг позвонков. Так вроде ничего, а когда перемена погоды или в шахте полазишь как следует, то крепко дает о себе знать.　

— Не следовало бы вам, Денис Игнатьевич, сейчас в шахту. Там одних инженеров пятеро, и у них хватит знаний.　

— Знаний-то хватит, а вот опыта… Пошли, судья праведный.　

На приемной площадке у ствола нас догнал Василий Захарович.　

— Звонили из техснаба, — сообщил он. — Наши получили канат и выезжают на шахту.　

— Очень хорошо, — одобрил Ткачев, направляясь к стволу.　

Мною овладело спокойствие. Теперь уже случившееся не казалось таким непоправимым и была полная уверенность, что скоро все станет на свои места и шахта снова заживет своей обычной трудовой жизнью…　

* * *

Вечером, около девяти часов, авария была ликвидирована. К бункерам вереницей весело побежали вагонетки, доверху загруженные антрацитом. Ткачев　уехал. Я хотел идти в столовую, но меня разыскал Клим и пригласил домой обедать.　

— Сегодня у Ангелины должен быть украинский борщ и вареники первый сорт, с вишнями, — уговаривал он. — Ну и по стопочке горячего — непременно.　

Клим был в хорошем настроении. Еще бы! Его ждут украинский борщ и вареники. Бывало, на фронте их готовили специально по его заказу. Однажды наземная рация на аэродроме приняла такую фразу, сказанную Климом мне: «Ну что ты возишься с этим фрицем! Вареники ж простынут», и он с высоты ринулся на «юнкерса», которому я никак не мог зайти в хвост. Огненная трасса прошила кабину фашистской машины, и она завалилась на крыло. В столовой официантка, улыбаясь, сказала Климу: «Вы успели в самый раз — вареники аж пышут жаром», — и подала их, начиненные вишнями, хотя с утра ему обещали только с творогом.　

— А секретарь горкома молодец, — хвалил Клим, когда мы шагали по улице. — Горняк толковый. Говорят, он раньше работал главным инженером треста.　

— Он и сейчас им остается, — невольно сделал я вывод.　

— Именно таким и должен быть секретарь горкома, показывать своим примером, как надо работать. Он напоминает мне нашего командира полка Белицкого. Где трудно, там и он появляется. Помнишь бои над Будапештом! — не спросил, а воскликнул Клим. — Он понимал, что ни один из оставшихся в живых не забудет эти смертельные схватки.　

Клим оживленно разговаривал, шутил. В таком «послеполетном» настроении я впервые видел его в Терновске и радовался вместе с ним.　

По гулкой деревянной лестнице мы поднялись на второй этаж. Клим игриво позвонил: «та-та-ти-ти-ти…» Однако никто не спешил открывать дверь.　

— Даже условный позывной не помогает, — сказал Клим и достал свой ключ. — Крепко прикорнула Казимировна.　

— Не надо будить, я уйду.　

— Ну что ты, — Клим взял меня за руку и потянул за собой в комнату. — Казимировне мы сей момент устроим подъем, — он нащупал выключатель, и в узком коридорчике вспыхнул яркий свет.　

Дверь на кухню была открыта, и на пороге лежал опрокинутый стул. «Странно», — подумал я, заметив на полу обрывки бумаги и какой-то мусор, похожий на пух.　

— Подъем, Казимировна, — услышал я голос Клима и обрадовался: «Дома».　

Я вошел в спальню. Клим, широко раскрыв глаза, смотрел неподвижно перед собой в немом изумлении. Его лоб собрался в морщины, а пучки бровей торчали в стороны, как шипы. На кровати лежала полосатая перина, а байковое одеяло свисало с никелевой спинки. В раскрытом настежь шкафу сиротливо висел армейский костюм Клима да голые деревянные «плечики». Я заглянул в другую комнату напротив, в столовую, и обнаружил тот же беспорядок. На столе были пустые бутылки из-под шампанского, стаканы, в вазе — засохший хлеб, а в тарелке в розовом соку набухали недоеденные вареники из тех, что были приготовлены для Клима…　

«Ушла», — подумал я и вернулся в спальню. Клим зажал в кулаке белую бумажку, смотря на нее все тем же изумленным взором.　

— Вот, посмотри, — хрипло произнес он, поднимая кулак с торчащей оттуда бумагой.　

— Я распрямил листок и прочел: «Паша! Я уезжаю от тебя. Куда — не спрашивай. Прощай!»　

— Уехала… — шепотом повторил Клим, продолжая неподвижно стоять на месте. Потом он приподнял голову и провел ладонью по лицу, будто сгоняя сонное оцепенение.　

С кем уехала и куда? Это озадачило нас обоих. Ангелина Казимировна признавалась Климу, будто к ней приезжал летчик, старый знакомый, и уговаривал бросить мужа и уехать с ним.　

— Как ты думаешь, Клим, с кем она могла уехать? Не с летчиком ли?　

— Не верится мне, Михаил, насчет летчика… — в раздумье ответил он. — Она не назвала ни его фамилии, ни места, откуда он приехал. Выдумала летчика, чтоб самой было легче улететь.　

— Тогда кто? — снова спросил я, но уже больше самого