Читать книгу - "Минская сказка о влюблённом волшебнике - Эли Александр Финберг"

расплющился и вдребезги, с кровью, сломался носовой хрящ пытавшегося Лёву разбудить командира наряда, лейтенанта Войтовича.

Главацкий дрался отчаянно, но силы были неравные. Ему удалось уложить троих, но не на шутку испугавшиеся стражи порядка пустили в ход дубинки и подошвы милицейских кирзовых сапог. Под синхронно обрушивавшимися на него со всех сторон ударами в живот, пах и в голову Лёва скоро потерял сознание. Окровавленного, в разорванной грязной одежде, его, как мешок картошки, погрузили в милицейский УАЗик и увезли на Окрестина.

Лёва, почти неузнаваемый и избитый, едва придя в себя, начал вести себя, тем не менее, нагло и цинично, чем вывел из себя практически всех причастных к его оформлению милиционеров. Его жестоко избивали в течение всей последующей недели. А он, как будто специально, продолжал нарываться, выковыривая своим языком самый чувствительный нерв белорусского милиционера, его деревенское, закомплексованное самолюбие.

Возможно, Лёва хотел умереть. И ему это почти удалось. Но вмешались знакомые родителей из МВД. Кто-то кому-то позвонил, и от Лёвы отстали. С Окрестина перевели в Жодинскую тюрьму, где он провёл ещё три месяца в ожидании суда.

Освободить Лёву из-под стражи не получилось. Даже влиятельные друзья родителей разводили руками, ознакомившись с протоколом Лёвиного задержания. Но на скромную взятку судье деньги родители всё же нашли. Собирали со всего мира, буквально. Деньги прислали родственники из России, Израиля, Северной Америки и даже из Австралии. Скинулись осиповичские соседи, и коллеги по работе. Взятки хватило, чтобы смягчить приговор.

Лёва получил три месяца тюрьмы за хулиганство, и, учитывая уже отсиженный срок, его освободили прямо в зале суда.

В Жодино, как бывший сотрудник правоохранительных органов, Лёва сидел в одиночной камере с железной кроватью, телевизором, показывающим только канал «Беларусь 3», умывальником и унитазом. Чтобы не сойти с ума, Лёва читал книги и, лёжа в кровати, писал письма… Веронике.

Часть тридцать четвёртая

Первое письмо Веронике

Здравствуй, моя дорогая.

Странное чувство посещает меня, когда я смотрю на этот лист бумаги, постепенно покрывающийся словами, из которых рождается письмо, которое я пишу тебе, не имея никакой уверенности, что ты его прочитаешь. Всё случившееся с нами - это безумная несправедливость. Чудовищное недоразумение. Не усмешка даже, а болезненная гримаса нашей судьбы, счастливо сведшей нас и так быстро и жестоко разлучившей.

Любовь наполняла всё наше с тобой существование, ежедневно поила нас росой наших поздних пробуждений, звучала музыкой твоего и моего дыхания. Наша любовь пахла свежайшим рождественским пряником, полыхала желанием в наших восхищённых глазах, которыми мы смотрели друг на друга с самого первого мгновения. Слова не понадобились, всё было ясно и без них. Воздух наполнялся любовью, когда им дышали мы вместе. И вот неожиданно пусто, темно.

Люди говорят, что там, где ты сейчас, нет места для радости, всё подчиняется условностям и нелепым правилам. Мне сказали, что, наблюдая за мной оттуда, ты жалеешь меня. Не забываешь и по-прежнему любишь. Я не знаю, как относиться к этому. Смеяться мне или плакать?

И тем не менее я не собираюсь смириться с твоим отсутствием. Я всё исправлю, я верну тебя. Ты увидишь.

Твой плачущий, любящий

Лев

P.S. Тебе было больно?

Восьмое письмо Веронике

Здравствуй.

Любовь пронизывает пространство, она не аморфна. Почему-то о любви говорят как о душевной субстанции, о неком облаке, несущем энергию. Но мне она больше напоминает массивный блестящий рояль в центре освещённой сцены. Рояль, рождающий действо. Сам являющийся этим действом. Изнутри него генерируется чудо, транслируется в темноту, среди которой Любовь сияет, как молодая Луна.

Любовь можно потрогать, её можно увидеть. Её можно почувствовать и попытаться пережить. Только любовь имеет смысл, только ради неё стоит жить. Только ради неё стоит умереть. Любовь прекрасна и удивительна в своём великолепии и ничтожестве. Она демократична, готова подчиниться и открыться любому, готова накрыть и приласкать любую потерянную душу. Любовь дарит радость и вдохновение, открывает горизонты. Она убаюкивает. Успокаивает. И никогда не исчезает.

Настоящая любовь она навсегда.

Из клетки, твой

Лев

Семьдесят второе письмо Веронике

Здравствуй, Вероника.

А ведь мы так и не попали на море. Минское море ведь не считается? Оно ведь и не море совсем, а искусственно созданное водохранилище.

Море. Мы обязательно туда поедем.

Я хорошо помню, как ты, мечтая, описывала в мельчайших подробностях, как это произойдёт. Как мы будем одеты, о чём будем разговаривать. Твоя фантазия работала так бурно, что иногда мне казалось, что ты описываешь что-то, что с тобой уже случилось. Но нет, ты никогда не была на море, как и я, впрочем.

Я помню твои слова.

«Будет поздний вечер, над нами сгустится и поглотит нас кромешная мгла. Мы растворимся в ней, но любовь осветит наш путь. На неосвещённом берегу будет полная тишина, в которой будет подчёркнуто нежно звучать музыка накатывающихся волн. Стоя по колено в воде, в полной темноте мы едва ли различим друг друга. Тогда мы возьмёмся за руки. Кончики пальцев, ладони сомкнутся. Мы будем любить друг друга без слов».

Раздавленный

Лев

P.S. Нет утешения в этом страдании…

Вскоре после своего освобождения, оставив оформление своих дел на родителей, с одним-единственным чемоданом, заполненным неотправленными письмами Веронике и её фотографиями, Лев Главацкий улетел в Израиль. Поближе к морю…

Часть тридцать пятая

За завтраком, напротив Лёвы, в своей обычной крупной роговой оправе и в плохом настроении сидел санитар Фима и сосредоточенно, со всех сторон, объедал луковицу. Луковица была огромная, сладковатая и сочная. Её сок сочился по Фоминым усам вокруг рта, распространяя по кухне характерный аромат. Не обращая внимания на слезящиеся глаза, Фима с аппетитом хрустел и закусывал луковицу лепёшкой, которую аккуратно макал в магазинный хумус, стоящий перед ним в круглой коробке с яркой надклейкой. Привычку завтракать луком Фима приобрёл, работая на стройках победившего сионизма. Его коллегами там были в основном арабы из сектора Газы. Эти униженные, нищие, босые, но гордые аскеты, как и их предки на протяжении десятков поколений, на завтрак ели чаще всего просто лук с хлебом и хумусом. На выпускника философского отделения Кременчугского университета, ленинского стипендиата выпуска 1977 года, цитирующего Маркса по памяти, Фиму Вайнштейна эта деталь ближневосточного пролетарского быта произвела такое впечатление, что он, наплевав на протесты жены, немедленно сделал её и своей рутинной обыденностью.

К работе своей санитаром в Шаарей Шамаим Фима относился философски и философией этой охотно делился с окружающими. В частности, с Лёвой. «Лев, послушай меня. Послушай человека, который видел жизнь. Как ты думаешь, кто ты здесь такой, кто