Читать книгу - "Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова"

веры, и для надежды, – баба Нюра вздохнула, встала, подошла к комоду, бережно достала из верхнего ящика потертую шкатулку. Затем вернулась за стол, налила чаю сначала Лене, затем себе.

– Самовар-то простыл уж, надо еще согреть… Не жалей никогда о том, кого вычеркнула. Раз расстались – значит, вы разные, разными тропками идти вам написано… а ты свободная. Не одинокая, слышь, – свободная. Понимаешь? Чуешь разницу? Никогда не говори никому, даже себе про себя – «одинокая», всегда говори гордо – «свободная». И на мужиков оценивающе не гляди, они сразу это видят, нутром кобелячьим чуют. Бабу, которая замуж-то не хочет, всегда туда пятеро тянут. Замечала? От то-то же! Такая баба, слышь, она же и смотрит-то по-иному. Мужик перед такой бабой павлином крутится, завоевать ее хочет, добыть, приручить. – она размочила в чашке сухарь и откусила мягкий краешек.

Лена молчала, она никак не ожидала такого поворота. Как и в какой момент их разговор так круто свернул в сторону от квашеных огурцов? За окном гудела, металась неожиданно разыгравшаяся вьюга, стучала, била в окна острыми льдинками. А здесь, в бабынюриной комнате, было тихо, тепло и уютно. Трещали поленья в печке, тикали старые ходики в виде кота, они безбожно врали время, но старушка их настойчиво подводила. Пахло квашеными овощами, медом, травами и еще чем-то домашним, деревенским.

Как же хорошо было здесь сидеть, так спокойно, только отчего-то было остро жаль бабу Нюру. Все привыкли к тому, что старушка всегда веселая, шутит, смеется, за словом в карман не лезет, может послать по-матери и любого мужика в два счета на место ставит… А сейчас… Лена аккуратно посмотрела на нее – такая она маленькая, худенькая, руки красные, огрубевшие, в крупных узлах вздувшихся вен, от тяжелой работы телятницы, лицо всё в глубоких морщинах, блеклые голубые глаза смотрят тоскливо, с болью.

Баба Нюра продолжала, гладя шкатулку. Она говорила тихо, как бы даже не Лене, она будто разговаривала с самой шкатулкой:

– Спрашиваешь, есть ли любовь?… А я так скажу тебе: если настроение у тебя не дурное, если мысли в голову глупые не лезут, если спишь по ночам спокойно, а в горле слова не застревают, значит, не с тем ты, слышь, девка, не с тем ты рядом находишься. Не любовь это, все что угодно, но не любовь. А вот ежели ты на него при встрече глаза поднять боишься, если от звука его голоса у тебя мураши между лопаток, а когда он случайно тебя рукой или локтем заденет, тебя в жар кидает, словно ты печь пылающую отворила, вот тогда, девка, это именно он – тот самый и есть. И не важно, как он выглядит, не важно, кто он… забилось сердце в горле – значит твой. Вот, смотри…

Она бережно открыла шкатулку, достала и положила на стол пожелтевшую от времени фотокарточку, с которой смотрел красивый, улыбающийся парень в клетчатой рубашке и лихо заломленной на ухо кепке; в уголке рта у него была травинка. Она с гордостью подняла глаза на Лену.

– Хорош? – она постучала искривленным, сухоньким пальцем с узловатыми суставами по краешку фотографии. – Его любила… как я его любила… И он меня… – трясущейся рукой она погладила изображение, – с ним в мыслях всю жизнь свою и прожила… Вишь? – она кивнула в сторону кровати, – Вона, две подушки… Одна-то для него… Че, думаешь, с ума старая сбрендила? – она горько засмеялась. – В этом году уж пятьдесят семь годков будет, как я на могилку его хожу, себе место рядом давно справила, хочу с ним лежать. По земле-то я одна ходила, а под землей… пусть хоть косточки наши рядышком будут… – она достала из шкатулки еще одну фотографию. На ней был запечатлен высокий, очень серьезный молодой человек. Он был аккуратно причесан, в костюме, при галстуке, смотрел нарочито строго. Баба Нюра положила фотографию рядом с первой.

– А за этого вышла. Родители настояли… Я молодая-то была ла-а-а-дная, красивая, озорная была, дерзкая, а он – жених завидный, городской, перспективный. Я-то, было, – на дыбы: «Не пойду, мол, за нелюбимого!», а отец – за вожжи, мать – в слезы: «Одумайся, дочка, жизнь у тебя будет, в город уедешь!» … Отец, слышь, пообещал, что зарубит моего Ваню-то, если ослушаюсь… А и зарубил бы, он лихой был, отчаянный. О-о-о-й, что ты, да у меня так со страху-то сердце замирало, будто под косой. Не за себя, за Ваню… Отец-то был не ш-у-у-тка, после войны вернулся с той контузией, что всю душу из него выворачивала, чего от него ждать – никто не знал. Роста был громадного, руки, что печные заслонки, силищи в нем было, что в медведе-десятилетке. Я-то в мать пошла, маленькая… А мать, та ему никогда не перечила и меня учила – «Молчи». Вот я и пошла за этого… д-у-у-у-рочка, д-у-у-у-рочка… – вздохнула баба Нюра и вытерла побежавшую слезинку.

Она снова взяла в руки первую фотографию.

– Этот-то, мой, в день свадьбы моей, слышь, поехал на мотоцикле… За мной поехал, в город, да по пути-то и разбился, миленький… Он, вишь, спиртного-то в рот не брал никогда, а тут выпил для храбрости, меня ж отбивать поехал… и не доехал… А я и не знала… никто и не сказал… жила… с тем, другим, ребеночка родила, сыночка. – она достала из шкатулки еще одно черно-белое фото; на нем очаровательный белокурый мальчонка в матроске и бескозырке держал кораблик.

– Три годика ему было… смотри, какой! Хор-о-о-шенький такой, глазоньки голубые, волосенки светлыми колечками, чистый ангелочек… Д-а-а-а… ангелочек… Отец на рыбалку его с собой в тот день взял… Я еще все пускать не хотела, все причины, слышь, придумывала, чтоб дома его оставить, да он так просился, родненький, уж так просился, так с отцом хотел побыть. Тот-то дома редко бывал, всё работал много… а я и отпустила… Утонули они… что случилось – не знаю… лодку их пустую к берегу прибило. Мужа-то через три дня только нашли, вниз по течению, километров десять… а сыночка и вовсе не нашли… Д-о-о-о-лго искали, много тогда народу-то поднялось. Люди мое горе за свое приняли, помогали, но – не нашли. Так я его и запомнила уходящим… в сапожках красненьких и удочкой деревянной, с поплавком самодельным. Как он тогда на меня обернулся: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану, с самого дна!»… Д-а-а-а… с самого дна… – старушка поцеловала фотографию и вытерла мокрые от слез щеки подолом передника.

Она подняла глаза на Лену и, увидев ее слезы, сказала тихо:

– Не вой, девка, чужое-то горе, береги сердце свое. Не приведи Господь, самой силы пригодятся. Я же, вишь, мертвым-то его так и не видела. Споначалу-то шибко я об этом горевала, что хоть разочек еще ручонку не подержала, не поцеловала на прощание его пальчики… А потом, со временем только, слышь, поняла – а и хорошо это, хорошо… – подбородок старушки задрожал мелкой дрожью, тонкие губы искривились и подернулись. Она изо всех сил старалась сдержать подступающее рыдание. Наконец, она справилась с собой. – Вишь, как получилось-то, он же для меня живой, слышь, в памяти-то остался. Как бы мне спать-то потом ночами, помня, как гроб с сыном заколачивают?.. Негоже матери-то свое дите в гробу видать. Отвел Господь меня, отвел… Муж-то, то… другое… Переболит и можешь еще кого встретить, а деточки н-е-е-е, от деточек не переболит никогда. До самого моего последнего вздоха вот тут вот, – она тихонько постучала пальцем себя в середину груди, – сидеть будет… Горе, оно… оно не переболело, оно запеклося и в душу комком горячим бюлючим вварилося… – она снова погладила фотографию веселого парня. – Мать приехала… про Ваню-то моего только тогда и рассказала… А я сюда вернулась, в Кузичи, как из больницы выписали через полгода, так и вернулась… От родителей, знамо, съехала, не могла, слышь, не могла их видеть. С отцом-то до смерти его больше ни словом и не перемолвилась, словно пропасть меж нами… не простила его, даже после смерти не простила. Так вот и жила, и живу с сыночком своим, Ванечкой, да с Ваней моим… в мыслях… всю жизнь с ними. Не смогла