Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

метров от крыльца, на котором дремал старый тигровой окраски кот, потерявший хвост в неведомой битве. Кот медленно поднимал голову, чтобы взглянуть на собаку, выпрямлялся, выгибал спину, тянулся, устраивался на первой ступеньке. В нескольких метрах от него усаживался пёс, также внимательный и угрожающий. Казалось, что между двумя зверями с самой первой их встречи, когда пёс лишился глаза, было заключено перемирие.

Потом булочник уезжал. Оба животных поворачивались спиной друг к другу, демонстрируя взаимное презрение. Один убегал с хозяином, другой продолжал мечтать о новой схватке, о какой-нибудь заблудившейся мыши, попавшей ему под лапу, он мог бы долго играть с ней, прежде чем прикончить её решающим ударом когтей.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы кошки нападали на собак?

— Никогда. Кусок хлеба? Сейчас бы добрый багет, который я покупал каждое утро в конце Ля Муфф, но и этот пригодится.

— Согласен. Он напомнит мне детство.

— У меня есть еще несколько кусков ветчины.

— Настоящий пир!

— И немного вина.

Он поднимает кожаный бурдюк, одной рукой подносит его к своему плечу, наклоняет и тонкой струйкой наливает вино — жёсткое и терпкое, как горящие камни на тропах, на которых они сталкиваются с бессмыслицей этой войны. Струя бьёт по горлу. Он пьёт маленькими глотками.

Ему дали оружие — револьвер. Он достаёт обойму, проверяет затвор. Вынимает пули, одну за другой, выталкивая их указательным пальцем, ощупывает, затем заворачивает в старую жирную тряпку. В его руке обойма не такая весомая. Снова вставляет обойму, затем — затвор, прячет револьвер в кобуру, прикреплённую на его поясе. Он снова свободен.

Местность перед ними заполняется многочисленными чёрными пятнами. Республиканская армия рассыпается совершенно беспорядочно, готовясь продолжить наступление. Поднимается лёгкий ветер. Длинные цепи мулов, тяжело гружённых, расчерчивают склон холма, который маячит перед ними. Изуродованная снарядами дорога, которая вела к разрушенному селу, забита колонной трясущихся на ней грузовиков, казалось, что им вовсе не хотелось тащить пушки. Группы солдат в разных униформах продвигаются без видимого порядка по ровной местности.

— Страх вызывает жажду.

— Перед боем всегда появляется страх, — говорит солдат, которого послали сопровождать их.

— Мне хочется пить после боя. Бой вызывает у меня жажду.

— Вы поляки? — спрашивает солдат.

— Нет, я американец, он француз.

— Странно. У вас лица польские.

— В штурмовой бригаде много поляков, русских и французов. Никогда не видел американцев. Ты уверен, что ты американец? Ты не похож на американца.

— Возможно, что не похож, но я всё же американец. А ты откуда?

— Я был бухгалтером в Барселоне.

Солдат мал, худ. Он не брился два или три дня. Впавшие щёки. Несколько волосинок на острие его подбородка придают ему вид эдакого Дон Кихота, которого из-за пенсне, посаженного на длинный и острый нос, можно было бы принять за интеллектуала, вышедшего только что из заднего двора подпольной типографии.

— Ты из Ламанча.

— Как Вы догадались?

— Не знаю. Инстинкт.

Человек опускает кусок хлеба в стакан с вином. Ищет в кармане своей полевой формы кожаный кошелёк и прячет его под мышку. Достаёт из другого кармана небольшой плоский пакет, осторожно вынимает тонкий листок прозрачной бумаги, кладёт на ладонь левой руки. Правой рукой копается в кошельке, вытаскивает из него горсточку табака, аккуратно насыпает поперёк бумаги. Свертывает сигарету. Она прилипает на целых полчаса к его губам, прежде чем он решается зажечь её.

Антуан хотел бы спросить его, что он делает здесь, почему прибыл сюда, кого оставил дома, задать ему ещё тысячу вопросов, чтобы понять, что таится в складках души человека, готового пожертвовать своей жизнью, почему согласился на то, чтобы страница его судьбы была перевёрнута у подножия этого холма, название которого ему было неизвестно до самого вчерашнего дня. Чего стоили эгалитаристские рассуждения салонных утопистов по сравнению с его жизнью, жизнью ребенка, который не появился бы на свет, с лепетом маленькой светловолосой девчушки, которая играет с тряпичной куклой, либо с щебетом малыша, рассказывающего о якобы пережитых им приключениях по дороге из школы домой, которая проходила в тени баобабов в стране Жекс.

О чём ведал этот бухгалтер из Барселоны в тот момент, когда известие о смерти малознакомого коллеги по работе, с которым случайно встречался в коридоре этажа, куда он обычно не заходил, стало предметом яростных дискуссий в столовой. Скромный и малоизвестный офисный чиновник буквально преобразился в атмосфере неистовой экзальтации в героя какой-то героической поэмы о борьбе за иберийскую независимость. Чем руководствовался незнакомец, обратившийся к нему: «Едем?». И он ответил: «Да». Тогда, подобно деревенским уткам с подрезанными крыльями, у которых пролёт диких уток вызывает зависть, ты загорелся мечтой бежать в края, доступные лишь ласточкам, пролетающим над твоим убогим прозябанием, чтобы вдруг обнаружить, что лихие кавалерийские атаки в погоне за славой ограничивались утомительными маршами по навозной жиже, в которой быстро тонут все иллюзии.

Нужно ли было объяснять, что нельзя, спекулируя на готовности к риску, выдавать ничтожество бесполезных жертв за служение долгу. Это желание убежать от повседневной реальности исходило из достаточно банального и широко распространённого предрассудка, согласно которому суп под деревенскими платанами по другую сторону холма вкуснее, что у соседа и подушки на кровати более пушистые, что грозди на другом винограднике более сочные, сахаристые, а в их аромате мёд смешивается с боярышником и лесной ежевикой.

Нужно ли было объяснять, что настоящими героями были те, кто строит дома, топит печи, те, чьим трудом работают заводы, скрипел мел на школьных досках, те, кто рожает и никогда не оставляет детей на их длинном жизненном пути, кто не хочет, чтобы они оказались в когтях хищников, продлевающих своё существование, лишая жизненного тепла своих соседей. Можно ли считать подвигом разрушение домов, в строительство которых было вложено столько времени и любви. Как грустны были стены разрушенных домов, украшенные обоями, которые так понравились женщине, что она соорудила из них небо в детской, они с мужем выбрали эти обои после долгих колебаний и клеили их вечером после трудных рабочих дней. Дубовая лестница, приставленная к стене, больше не вела на чердак, где сгрудились воспоминания стольких людей. Мудрёные стратегии завоевания власти, чтобы осчастливить народы, не учитывали того, что между стропилами провалившейся крыши плюшевый мишка будет напрасно ждать возвращения своего маленького товарища по играм, убитого одной из бомб.