Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

Как это не похоже на то, что он видел всего несколько месяцев назад. Все эти люди постарели. Их глаза больше не сверкают. Они поблёкли. Прошло время прекрасных деклараций, больших речей, призывов к построению совместными усилиями человеческого братства. С тех пор поток сражений развеял иллюзии. С тех пор потоки грязи погребли последние мечты. Когда настанет пробуждение, будет оно тяжёлым, гнетущим. Оно обрушится дубинкой на плечи всех этих мужчин и женщин. Оно оглушит их на несколько мгновений, а потом оставит наедине с их кошмарами. Рано утром их пробуждение будет не освобождением, но ядром, которое унесёт их в общую могилу, в то состояние, когда отвращение к самому себе ведёт к отвращению ко всем остальным, когда это отвращение таково, что заставляет совершать поступки, за которые ещё вчера они осуждали тех, напротив. Что осталось от их ценностей, которыми они оправдывали своё участие в этой войне?

Рассвет занимается слишком медленно, не принося надежду, но предвещая новый день страха и опасений, день, когда партизаны окажутся лицом к лицу с их фантомом, когда каждый шумок будет нести смерть, когда каждый будет ежесекундно спрашивать себя, не будет ли этот свист последним. Затем неожиданно раздастся новый свист, принося чувство облегчения и беспокойства: облегчение — не в этот раз, беспокойство — ибо снова придётся прислушиваться, надеяться услышать этот проклятый шум — символ жизни для тех, кто может различить его приближение, и знак смерти для тех, кто не услышит его.

Ни слова, ни звука, ни разговоров, но все небольшие группы людей, затаившихся в уголках траншей, всем своим существом ощутили приказ, избавлявший их от ожидания и бросивший их в опьяняющее забвение своего будущего. Их доводы, жесты, действия сконцентрированы сейчас на ближайшем будущем.

На всё ещё сонном лице старого сержанта выражение какой-то болезненной гримасы. Именно он должен выйти первым, сделать последние пятнадцать или двадцать шагов, которые отделяют его от родителей, погибших в Андалузии. Пулемёты уже, наверное, развернуты к трещине, отмечающей выход из крысиной норы, откуда он должен выскочить через несколько мгновений, подобно боевому быку. Но встретит его не тепло песчаной арены, а сухая и грубая земля. Тяжёлые солдатские ботинки прижмут к земле, сделав похожим прыжок, которым он должен обмануть пулемётные очереди, на гротескный кувырок в тот миг, когда пуля сразит его. Настал его черед. Он уже не задумывается. У него не осталось права надеяться.

По приказу политкомиссара сержант выскакивает из траншеи, на какое-то мгновение оглядывается, делает несколько прыжков вперед, ему показалось, что там есть небольшое земляное укрытие, снова вскакивает и бежит к дому, который им был указан как цель.

С той стороны ни единого движения. Ночь ещё не рассеялась. С трудом можно различить группы сгорбившихся теней, бегущих длинными прыжками, молча, без криков. Дрожь тяжело струится в сумерках, подобно той, что пробегает по веткам деревьев при каждом ударе топора, подобно удару прилива, набегающего на пляж, подобно топоту солдатских ног, бегущих к их могилам.

Первая граната открывает серебристую рану в неясном свете рождающегося дня. Раздается стрекот пулемётов, запускающих волну искр. Грохот бомбы, вырывающей кратер из пламени и грома. Первые дома деревушки взрываются один за другим, вздымая облака камней, целые блоки щебня, из которых потом возведут мавзолеи, символизирующие поиск бесполезной эфемерности в вечности. Гигантский фейерверк рассыпает золотые снопы света, освещающие бег человечества в небытие.

Почему ему не дали ружьё, которым он орудовал бы, как саблей, идя на абордаж глупости, на штурм бастионов обид, озлоблений и ненависти, прокладывающих борозды, в которые люди бросают семена собственного существования. Как сделать так, чтобы ночь, тающая при первых лучах дня, не унесла бы с собой хрупкие силуэты, играющие со спичками своих жизней. Почему не доверили ему пулемёт, чтобы он мог скосить вампира, раздувшегося от крови детей Испании.

Неожиданность штурма, средства, использованные при нём, должны были захватить неприятеля врасплох. Обмен ночными выстрелами был лишь хитростью — нужно было внушить республиканцам, что националисты твёрдо удерживали свои позиции, хотя сопротивление быстрому продвижению интернационалистов казалось весьма слабым.

Одна, затем другая бронемашина, сопровождаемые двумя грузовиками, пытаются спастись из этого ада. Белая вспышка в сотне метров от первой машины. У республиканской артиллерии было время скорректировать стрельбу. Машина подпрыгивает и валится на бок, тяжело взлетает и падает теперь навзничь, как большая толстая черепаха. Колесо ещё крутится в пустоте. Машина загорается. Вскоре она превращается в один сплошной костёр, который тщательно старается объехать первый из двух грузовиков. Он продвигается по диагонали и натыкается на громадный обломок стены, отвалившийся от церковной колокольни и заброшенный в середину главной улицы чередой взрывов, которые разнесли маленькое село. Грузовик опрокидывается на бок, вновь встаёт на колёса и разбивается около остатков фонтана, который украшал когда-то своим журчанием жизнь села. Вторая бронемашина, следовавшая на полной скорости за первой, сумела не наткнуться на оба каркаса. Она мчится вперёд, за ней второй грузовик, они стараются найти убежище в сосновом бору и в кустарниках, которые виднеются в трёх или четырёх километрах от села. Залпы миномётов не могут прервать их бегство.

Село взяли меньше, чем за два часа, почти без сопротивления. Все удивлены, счастливы, ошеломлены. Весть об этой молниеносной победе отозвалась эхом невообразимого ликования в частях интернациональных бригад и испанских резервистов, которых утомило длительное ожидание. Казалось, что отсутствие тяжёлых бронемашин никого не беспокоило.

— Эта молниеносная победа кажется мне слишком простой. Никогда не видел, чтобы эти бандиты так бежали.

— Да, весьма удивительно.

— Будущее покажет. Будете снимать?

— Да. Идите со мной. Мы расположимся с Вашей машиной с другой стороны, на склоне холма, который расположен напротив вершины, доминирующей над дорогой на Сарагосу. Я смогу отснять прибытие дивизиона в разрушенную деревню. Возможно, что республиканцы расположат там свои тылы, в то время, как их передовые части будут захватывать лесок на вершине. Если всё пойдёт нормально, мне удастся снять отличный фильм.

Складка местности кажется подходящей для того, чтобы поставить там камеру. Они растягиваются на ковре из сосновых иголок, устилающих землю, прислушиваются к шумам дня, пытаясь украсть у бегущего времени несколько мгновений спокойствия. Верни вынимает из рюкзака круг белого хлеба, толстенный, как тот, что приносил каждый вторник их булочник.

В Сен-Морис-де-Реман булочник приезжал к ним на велосипеде с тележкой, в которой лежал хлеб. Его сопровождала одноглазая немецкая овчарка. Велосипед описывал широкую дугу и останавливался в десятке