Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

Мать кричала: «Дай хоть я разогрею, положу мясо, овощи, соусом их полью!» - Нет, некогда, он хотел есть. Молодость - это голод. «Каждый молод молод молод / В животе чертовский голод / Будем лопать пустоту / Глубину и высоту»... Вот они и лопают пустоту. Правда, спросим, а где сейчас Андрюнчик Зимайло? А так же, как Эрик наш Манукян, за последние десять лет выпустил лишь одну тощую книжечку писательских анекдотов, хиленькую такую брошюрку, за свой счет, микроскопическим тиражом. Долго впаривал ее всем, кого знал, в надежде на отзывы, в ответ - угнетающая тишина. По слухам, кто-то рассказывал, подрабатывает ныне Андрюнчик охранником в универсаме.

А ведь тогда изрекал без тени сомнений:

- Большая литература - это литература больших тиражей.

Не сам, конечно, придумал. У кого-то стащил.

И Лемехов, лепила услужливый, тискал тогда книгу за книгой, каждая минимум на двадцать печатных листов. А в промежутках обхаживал критиков на их страницах в сетях: какие они все умные, талантливые, чутко понимающие литературу - выжимал рецензии, нарабатывал связи в премиальных жюри. Примитивный, но действенный метод: хвали всех - в ответ похвалят тебя. При встречах участливо спрашивал:

- Как дела?

В глазах - плохо скрываемое торжество.

Как же - настоящий писатель.

Даром, что тот же Борис Арефьев, который за тридцать лет их знакомства слова дурного ни о ком не сказал, перелистав очередной опус Лемехова, заметил:

- Пишет, как сухое бревно пилит: туда - сюда, туда-сюда...

Непонятно, как он тогда выжил. Настоящее чудо, какие, напомним, изредка в литературе случаются. Тут он, выступая в Клубе, не преувеличивал. Однажды они с Иршей, спустившись по ступенькам к воде, сидели, свесив ноги, на набережной канала. Как раз в центре загадочного петербургского Семимостья, где из одной точки можно увидеть одновременно аж семь мостов. А если там встать в седьмой месяц года, седьмого дня месяца да еще в семь часов и загадать желание, то оно непременно исполнится - нужно лишь четко его представлять. Он, правда, тогда ничего особенного не представлял. Был точно такой же долгий, изнемогающий от света август, город, погруженный в тягостную каменную жару, россыпь солнечных бликов на мелких зеркальцах волн. Отмечали очередную иршину публикацию, пили сухое вино из бумажных стаканчиков, и Маревину тогда тоже казалось, что он смотрит на все это как бы со стороны. Стена не стена, но что-то отделяло его от реальности. Так смотрят на этот мир души, навечно заключенные в рай.

Даже Ирша это заметила:

- Что с тобой?

- Не знаю... Точно умер уже, но все еще жив...

- Не говори глупостей.

Толкнула его плечом.

Они равнодушно поцеловались.

- Фу-у-у... - протянула Ирша. - Ты в самом деле как неживой...

Ну - неживой.

И, кстати, почему такое имечко - Ирша?

А потому что - сама рассказывала - в детстве не могла произнести Ириша, как ее называли родители.

Средняя гласная пропадала.

Так и осталось.

Маревину это нравилось.

- Ну давай перецелуемся, - предложил он.

И тут вдруг послышалась бодрая музыка, выплыл из-под моста прогулочный длинный  кораблик с флажками и лентами,  трепещущими  на ветру. На палубе под аплодисменты гостей кружилась невеста в фате. Маревин на них как-то очумело уставился: надо же, а люди - живут. Кораблик прошествовал мимо и скрылся за следующим мостом, свернул в русло Фонтанки, исчез в светлом мареве дня. И уволок с собой пелену, отделяющую их друг от друга. Мир неожиданно затрепетал. Ирша вдруг откровенно и горячо прижалась к нему. Теперь поцелуй их был полон обоюдного нетерпения. Обжег ухо шепот: идем, скорее, идем!.. А Маревин, уже поздно вечером, вернувшись домой, отключил телефон, интернет, чтоб было меньше соблазнов, и за неделю, почти не вставая из-за стола, написал одну из лучших своих повестей - свадьбы там не было, как-то она не понадобилось, зато мельком, именно мельком, упоминалось о том, что в одном из крохотных греческих монастырей уже полторы тысячи лет ежевечерне поют гимн «Свете тихий», приносящий успокоение в мир, и поэтому сам мир существует.

Существует, пока плывет этот кораблик.

Существует, пока монахи, внося зажжённые свечи, поют этот гимн.

Но ведь они его до сих пор поют.

И этот кораблик ведь до сих пор весело скользит по воде.

И они с Иршей все так же сидят на набережной, прислонясь друг к другу плечами.

Ничто не земле не проходит бесследно.

Простая мысль, а почему-то раньше ему в голову не приходило.

Так вот кораблик плывет!

Маревин быстренько приводит себя в порядок, переодевается, скатывается по лестнице, чуть было не уткнувшись в Фаину, которая как раз в этот момент взялась за перила.

Ах, да!

Сегодня же день уборки.

Опять-таки вылетело из головы.

- Здравствуйте, Фаина Имельдовна!

Называть просто по имени пожилую женщину, как рекомендовал референт, ему все же неловко.

- Здравствуй, здравствуй, писатель!.. Вижу, куда-то торопишься? Ну и правильно, а то совсем уж закис.

Она медленно, с одышкой, поднимается по ступеням.

Маревин же нетерпеливым шагом минует тени под вязами, поворачивает на проспект, по которому ползет сонный троллейбус, - солнце просвечивает его насквозь, внутри ни одного пассажира, - и минут через пять оказывается перед дверями кафе, прикрытыми матерчатым тентом. Время около четырех, мертвый период - внутри его встречает светлая пустота. Лишь две девушки, склонившись над чашечками с латте, щебечут о своих девичьих проблемах. Тут же из этой пустоты образовывается Лара - свеженькая, энергичная, как будто утро сейчас, а не середина душного дня.

Умеет себя подать.

- Вам как всегда?

Взгляд - откровенно горячий.

Такой же, как у Ирши на набережной канала.

И сегодня Маревин отвечает ей тем же.

Откровенно горячим взглядом.

Вот так.

Впервые, с тех пор как зашел в это кафе.

У Лары чуть вздергиваются вверх брови. Скатывается секунда и растворяется в